Неравенство в доходах: Palma ratio vs Gini coefficient

Мы уже рассматривали здесь карту распределения неравенства доходов, составленную на основе коэффициентов Джини. США там выглядели крайне неприглядно. Но, похоже, экономисты нашли способ (метод), который позволяет на ровном месте "подрумянить" щечки самой загребущей экономике мира. Речь идет о т.н. Palma ratio. Washington Post составил свою карту неравенства, в основу которой заложены показатели, рассчитанные по новой методике. Теперь общая картина выглядит так:

и так:

Увы, даже Palma ratio не позволило вытащить США настолько, чтобы выглядеть достойно на фоне других развитых стран:

Purple countries are about in the middle -- that includes the United States, which is the most unequal of any developed country measured.

The United States doesn't come out of this comparison looking great. It's ranked 44th out of 86 countries, well below every other developed society measured. It's one spot below Nigeria...

 Однако,

The United States' Palma ratio ranks it just beneath Nigeria but above Russia and Turkey -- all countries that have experienced heavy political unrest in recent years.

И в какие тяжкие только не пустишься, чтобы попытаться сохранить хорошую мину при плохой игре. Чтобы составить собственное представление, познакомьтесь чуть ближе с сутью новой методики (см. ссылки внутри статьи на сайте WP), оцените, насколько новый подход оказывается более объективным (или, наоборот, более предвзятым) по сравнению с уже привычным и проверенным коэффициентом Джини.

Научились... и не пригодились

They are [economists] the guardians of our economy, charged with its upkeep, and they play an important role in shaping political narratives around economics. Yet British universities are producing economics graduates who are not fit for this purpose.

Небольшая подборка материалов о том, как и чему учат будущих экономистов британские университеты. Оказывается, не совсем тому, чему нужно бы было. Почитайте.

They missed again: not Peltzman, not Posner

Опять не угадали с "самыми достойными" -- лауреатами нобелевской премии по экономике в 2013 году стали:

1. Eugene Fama
2. Lars Peter Hansen
3. Robert Shiller

Шиллер дождался-таки, в последнее время его очень настойчиво прочили в лауреаты. Фаму тоже часто называли, но как-то менее уверенно. Хансен -- очень неожиданно, но в свете общей тематической направленности нынешней номинации -- вполне закономерно.

Дело в том, что все премии даны за работы в области финансов (а именно эмпирического анализа оценки активов). Экономистов-"финансистов" нобелевский комитет всегда жаловал, достаточно вспомнить Миллера, Модильяни, Фридмена, Шарпа, Марковица и многих других. Но в свете последнего кризиса, показавшего миру всю прогнившую сердцевину современного финансового мира, подобная номинация может показаться издевкой над всем остальным честным миром, до сих пор не имеющим представления, когда же и чем закончится весь этот "блудняк", в который его заманили уже финансисты-практики, но во многом благодаря именно таким вот финансистам-теоретикам.

И еще, что немаловажно. Два призера -- Фама и Хансен -- представители Чикагского университета (University of Chicago) -- университета, который на сегодняшний день имеет наибольшее число нобелевских лауреатов. Но другое важнее. Данный университет всегда отличался маргинальным радикализмом в деле пропагандирования либеральных идей в экономике, которые и восторжествовали в экономической политике [США] после второй мировой войны, и благодаря которым и установился современный мировой экономический порядок, с которым, я просто уверен, ни г-н Фама, ни г-н Хансен, ни г-н Шиллер уже не знают, что делать. Но я так понимаю, что теперь им это и совершенно безразлично. А нам?

P.S. Вот еще один из бесчисленных примеров, когда от какого-либо достижения, открытия или изобретения выгоды достаются лишь немногим. Тут невольно задумаешься, действительно ли экономика -- это наука о наиболее эффективном распределении ресурсов. Эмпирика, в чем так сильны оказались нынешние лауреаты, говорит как раз об обратном.

Peltzman & Posner?

ждем 14 октября...

Биология на марше

Александр Шиляев

...в экономической науке. И поделом, раз экономисты сами не тянут. (Шучу, конечно, но за братьев-биологов рад.)

От отрицания полезности других наук (применительно к экономике) экономисты понемногу приходят к пониманию, что без сторонней помощи они так и будут барахтаться в своих абстракциях. Вернее сказать, те [представители других дисциплин] даже и не спрашивают никого, а сами проникают в экономическую теорию, так что экономистам остается только наблюдать, соглашаться и удивляться. Кстати, многие из них уже давно признали, что правоведы куда лучше понимают природу монополий, чем экономисты; и если бы не работы психологов, современная экономическая теория выглядела куда более скучной и унылой, а, главное, менее инструментальной. В самом деле, самые интересные дела творятся не в области чистых теорий, а именно в области междисциплинарных исследований и работ.

Традиционно экономическая теория, с одной стороны, всячески пропагандирует идеи индивидуализма, с другой стороны, делает из человека своего рода "черный ящик", приписывая ему свойства одно чудеснее другого и не желая толком разбираться в его природе. Представьте ситуацию, если бы биологи сказали, что организмы состоят из клеток и этого вполне достаточно, чтобы понять, как работают отдельные органы и организм в целом. Вот применительно к человеку как к объекту исследования в экономике сегодня происходит примерно то же самое. Но все меняется.

И как говорит Роберт Шиллер (Robert Shiller), ну о-очень авторитетный экономист, изменения эти носят/будут носить едва ли не революционный характер.

Economics is at the start of a revolution that is traceable to an unexpected source: medical schools and their research facilities.
Read more at http://www.project-syndicate.org/commentary/the-neuroeconomics-revolution#oTfpG13BxDgpzVKW.99

Economics is at the start of a revolution that is traceable to an unexpected source: medical schools and their research facilities.
Read more at http://www.project-syndicate.org/commentary/the-neuroeconomics-revolution#oTfpG13BxDgpzVKW.99

Economics is at the start of a revolution that is traceable to an unexpected source: medical schools and their research facilities.

И все благодаря тесному сотрудничеству нейрофизиологии с экономической теорией, которое породило уже возникновение отдельного направления в последней - нейроэкономики(!).

Neuroscience – the science of how the brain, that physical organ inside one’s head, really works – is beginning to change the way we think about how people make decisions. These findings will inevitably change the way we think about how economies function. In short, we are at the dawn of “neuroeconomics.”

Вот так вот, не больше и не меньше: экономистам, оказывается, необходимо было затянуть себе в союзники нейрофизиологов, чтобы у них начали меняться представления о том, как люди принимают решения (а понаблюдать за другими, а к себе присмотреться не досуг было?), в надежде на то, что новое понимание неизбежно изменит и их представление о механизмах функционирования экономики (вот еще ссылки в развитие темы: ссылка, ссылка). Вот такие вот едва ли не емели из сказки про "щучье веленье, мое хотенье". И как тут не умилиться такому вот заключению?

But its [neuroeconomics] nascence follows a pattern: revolutions in science tend to come from completely unexpected places.

Емеля тоже не ожидал, откуда ему "счастье" будет.

С другой стороны, Шиллер, конечно, прав. Без определенных сдвигов в тех самых мозгах/головах, деятельность которых изучают нейрофизиологи, никакого движения могло и не быть. Экономисты должны были созреть для такого сотрудничества, что само по себе факт очень примечательный и неординарный. Так что, возможно, Шиллер и не преувеличивает, называя происходящее революцией.

Шиллер пишет также, какую информацию экономисты надеются получить с помощью новых коллег, чтобы процесс изменения в собственном сознании пошел более гладко. Но мне кажется, поползновения в такие дебри совершенно излишни (не вообще, конечно), чтобы не делать из людей тех безупречно рациональных джедаев, каковыми их привыкли считать экономисты, чтобы перестать убеждать нас в том, что единственное что интересует любого человека в этой жизни, так это бесконечное повышение его собственного благосостояния. Причем, обязательно путем наименьшего сопротивления, причем, любой человек заведомо этот путь знает и только им и идет.(*) Ну, дурь же несусветная!

В общем, можно сказать, что экономика переходит на молекулярный уровень (думаю, недолго осталось ждать до появления квантовой или что-то в этом роде экономики), а человек пока так и остается black box'ом. Ничего страшного в этом нет, главное, чтобы у экономистов (и ученых других специальностей) не возникало ощущения, что они дошли в его изучении до такого края, когда дальнейшее движение невозможно или без надобности. В противном случае, что же это за ученые?
-----

(*) Информация к размышлению в качестве иллюстрации и дополнения к сказанному. Имеем такой парадокс. Чем меньше доверия заемщику (его проекту, неважно), тем выше проценты по займу. Верно и обратное: чем выше предлагаемый заемщиком процент, тем больше сомнений в реализуемости проекта. Другими словами, более понятными: чем заемщик жуликоватее, тем больше обещаний он должен давать кредиторам, но, с другой стороны и в то же время, тем и меньше доверия и больше подозрения к нему должно быть у кредиторов. Отчего же тогда подобное комбинаторство пользуется у людей таким спросом, почему их так тянет ко всякого рода жулью? Можно ли назвать рациональным такое поведение? Конечно, нет. Но это только с точки зрения здравого смысла, но не экономической теории. С точки зрения экономической теории только такое поведение и будет считаться рациональным, так как предполагается, что вся информация учтена в цене (в данном случае в процентной ставке), значит, ничего противоестественного в том, что она слишком высокая, нет, значит, все риски учтены, опасаться нечего. А исходя из принципа максимизации полезности, совершенно рациональный индивид из всех имеющихся предложений на рынке должен выбрать именно то, которое окажется наиболее выгодным, в данном случае с более высокой процентной ставкой. Вот и посудите сами, где рационализм a la economics, а где обычный житейский здравый смысл (другой вопрос, что далеко не все к нему прислушиваются, так ведь о том и речь, но правда жизни очень уж мешает экономистам строить свои насколько безупречные настолько же и неприменимые в жизни и к жизни модели).

ADD-ON: Вчера Freakonomics такой вот постик у себя запостили, речь в нем идет об одном исследовании, в ходе которого выяснилось, что, по крайней мере, в области экономики мудрости с годами добавляется (не верите? пройдите по ссылке сами). Исследователи взяли одну группу молодежи (от 18 до 29 лет) и группу старичков (от 60 до 82) и начали их сравнивать на предмет, кто окажется проворнее в части принятия решений по различным финансовым вопросам (за подробностями лучше обратиться к оригиналу, сейчас и здесь это не принципиально). В общем, старики молодых сделали по всем параметрам. Из чего и был сделан соответствующий вывод.

А мне вот что-то не очень верится в универсальность данного наблюдения. Может быть, в странах со стабильной и развитой экономикой, с устоявшимися законами, мощными регуляторами и богатой и б.м. справедливой правоприменительной практикой это и так. Но применительно к нашей действительности и нашим старикам у меня большие сомнения возникают. Иначе с чего бы нашим бабкам и дедкам постоянно быть героями (со стороны потерпевших) разных происшествий, связанных с всякого рода махинациями на финансовой почве? И жулики наши, если хотят легкой жизни, в первую очередь идут пенсионеров охмурять. Видимо, оно надежнее и проще. Так что для полноты картины было бы недурно, если бы авторы исследования еще и среди наших граждан (или нам подобных) свои тесты погоняли. Может быть, прямо к противоположным выводам пришли бы?

Если шутки в сторону отставить, то вопрос и в самом деле интересный. Как, например, меняется с возрастом отношение к риску, та же самая пресловутая функция полезности, склонность к потреблению, накоплению и т.п.?

Кто такие "эконы" и какова жизнь среди них

Пару раз (здесь и здесь) я как-то ссылался на статью Акселя Лейонхуфвуда "Жизнь среди эконов". Своего рода памфлет на профессию, написанный 40 лет назад, сегодня выглядит уже не просто как юмористическая заметка, призванная разрядить обстановочку или, наоборот, обратить внимание на тревожную тенденцию, а как грустная ирония, как сбывшееся во всех деталях пророчество.

Вот я и подумал, раз статья сегодня более чем актуальна, может быть, кто-то, кто не знаком с ней, но кого интересует эволюция профессии, захочет почитать первоисточник. Благо и русский перевод имеется.

Чем классика отличается от мейнстрима? Тем, что классика актуальна во все времена, а мейнстримы приходят и уходят. Сегодня, спустя 40 лет, можно с уверенностью сказать, что "Жизнь среди эконов" стала если не научной классикой, то классикой научного юмора. За то автору и спасибо.

Историки, экономисты и экономическая история

Вот могли же раньше историки и экономисты вместе в мире жить. Какая кошка между ними пробежала, что случилось, что они до сих пор никак помириться толком не могут? Здесь, конечно, далеко не исчерпывающий ответ, но хоть что-то. Если кому интересно.

Идеи R. Coase остаются очень популярными среди экономистов. А тем временем...

Александр Шиляев

- О мертвых либо хорошо, либо ничего.

- Нет, лучше правдиво.

Из диалога

Рональд Коуз

2 сентября в возрасте 102 лет скончался нобелевский лауреат по экономике Рональд Коуз (Ronald Coase). На фоне многих прочих своих коллег насколько Коуз был скуп на писательство, настолько же он был влиятелен. The Economist назвал Коуза человеком, который показал, почему существуют фирмы. Но то, что 25 лет назад (нобелевскую премию Коуз получил в 1991 году в основном за две свои работы -- одна из них была написана в 1937 году, другая в 1961) казалось верным и очевидным, сегодня все больше ставится под сомнение (значит, это не настолько фундаментально, как представлялось), а по сути никогда таковым и не было. Я о трансакционных издержках, желание сэкономить на которых, согласно Коузу, и явилось основной причиной возникновения и выживания фирмы как основного института экономических отношений. Чтобы не быть голословным, ниже на эту тему несколько подробнее.

В свое время Коуз удачно и вовремя подхватил и развил идеи Джона Коммонза -- одного из основателей институциональной экономики -- о трансакционных издержках. Правда, его собственные размышления долго и с большим трудом проникали в сознание экономистов, зато потом на них развилось очередное направление в экономической теории -- новая институциональная экономика, а академическое сообщество, казалось, под их воздействием погрузилось в безвыходное гипнотическое состояние (для "эконов", как их назвал А. Леонхуфвуд, такое состояние, в общем-то, является привычным, если не нормальным, они постоянно находятся в плену каких-то эзотерических небылиц).

Помимо издержек, связанных с производством товаров и оказанием услуг, возникают издержки, связанные с необходимостью эти товары и услуги не только произвести, но и продать. Такие издержки экономисты окрестили трансакционными. Сюда можно отнести издержки по поиску клиентов, уговариванию их купить ваш товар, а не чей-либо еще, издержки на урегулирование споров и конфликтов, если в этом процессе пошло что-то не так и не туда и т.д. Если использовать только рыночные механизмы (когда каждый агент представляет только себя и действует обособленно), то, согласно Коузу, такие издержки могут быть весьма существенны. А вот если организовать фирму, то на трансакционных издержках можно сэкономить. Осуществляется это посредством интернализации этих издержек фирмой, которой многие вещи удается делать дешевле (например, за счет особых отношений с собственными сотрудниками; только вот интересно, когда фирмы только начинали появляться, отличалось ли трудовое право от гражданского настолько, чтобы быть обособленной отраслью, а, может быть, и скорее всего, его тогда просто еще не существовало? думал ли Коуз об этом, сейчас уж и не узнать). Значит, поскольку такой механизм оказывается более эффективным, сам бог велел ему когда-то возникнуть и закрепиться (опять же на тех же рынках, заметьте). Т.е., другими словами, поскольку реальный мир не может существовать без трансакционных издержек, он не может существовать и без фирм, а если бы трансакционных издержек не было, то и фирмам в нашей жизни нечего было бы делать.*

Так, в предельно утрированном изложении, выглядит идея Коуза о природе фирмы и причинах ее появления и существования. Сразу следует оговориться, что Коузу и его последователям как-то очень удачно удалось замолчать и обойти дальнейшим вниманием проблему параллельного с фирмами существования тех самых рынков (речь не о колхозных рынках, как вы, наверное, могли догадаться, а о рынках как об институтах), которые, по идее, должны были приказать долго жить после того, как фирмы развились и приобрели всеобщность. Должны были, поскольку появление фирм упразднило бы их за ненадобностью и сравнительной неэффективностью, они просто не должны были выдержать конкуренции с вновь возникшими институциями (фирмами). Но этого не произошло. Более того, фирмы органически вплелись в рыночные механизмы, стали органической частью рыночной экономики и, более того и по большому счету, вне таковых их существование не имело особого смысла (можно развить тему фирмы в условиях плановой экономики, но в другой раз). Итак, с появлением фирм рынки никуда не делись, никакие механизмы, которые, согласно Коузу, фирмы призваны были заменить, не исчезли, а, скорее наоборот, развились со временем и приумножились.

О фирме и ее появлении на свет. Это отдельный вопрос, который Коуз полностью обошел вниманием. Равно как и его последователи. Таким образом, свидетельствую, современная экономическая теория со всеми ее школами и течениями до сих пор так и не ответила на вопрос, почему же существуют фирмы и зачем. Коузу ставили в заслугу, что он, дескать, заглянул внутрь фирмы, которая до него (на самом деле, во многом до сих пор) представлялась всеми исключительно как black box, и показал "городу и миру", что же там внутри этого бокса происходит и как. Может быть, отчасти это и справедливо, но есть более существенный момент во всей этой истории, который существенно умаляет приписываемые ему заслуги. Коуз ничего нигде (да и другие исследователи после него) не сказал о том, когда и в каких политических, экономических, общественных условиях возникли первые фирмы, какие организационные формы были их предтечей, и какие условия привели к их (фирм) возникновению и эволюционированию. Коуз же выхватил фирму готовенькой из контекста, из того времени, когда ему было удобно и преподнес нам как нечто вновь явленное и доселе невиданное. А тот факт, что к тому времени фирмы существовали уже несколько столетий, не говоря об их прародителях, оказался, видимо, для плавности изложения основ экономики трансакционных издержек и положений теории фирмы несущественным, если не вредным. И еще: пытаясь ответить на вопрос, что явилось причиной возникновения фирмы, Коуз не ответил (и не пытался, похоже) на вопрос: что есть фирма, а что ею не является, где она начинается и где заканчивается (признаться, на последний вопрос пытается ответить вообще вся теория фирмы, но пока тоже без какого-то осязаемого результата).

Так вот, кстати, раз уж заговорили про границы, сами судите: сегодня современные корпорации выросли до таких размеров, которые больше любого средневекового рынка, больше любой экономики времен индустриализации, размеров, которые и не снились Коузу в то время, когда он задумывал и писал свою "Природу фирмы". И трудно представить, что их размеры доставляют им какие-то неудобства (правда, если проводить аналогии с ожирением, которым сегодня страдает все большая и большая часть населения, возможно, и фирмам (и экономике в целом) их гиперразмерность не идет на пользу, но это надо еще почувствовать и осознать; а вдруг в данном случае это не так?). Более того, другой институциональный экономист и лауреат нобелевской премии по экономике Дуглас Норт в своих исследованиях показал, что современная экономика характеризуется повышением доли трансакционных издержек, и все это на фоне дальнейшего роста и числа, и масштаба тех самых фирм, которые, казалось, должны эти издержки давить в зародыше. Однако, развиватели экономики трансакционных издержек предпочитали эти факты также обходить стороной, как и те, что в последнее время, наоборот, получили развитие такие механизмы взаимодействия хозяйствующих субъектов как аутсорсинг, аутстаффинг и пр., возникновение и распространение которых как-то не очень укладывается в логику коузианского представления о наиболее эффективном функционировании рыночной экономики.

Да и кто сказал, что трансакционные издержки ниже внутри фирмы, чем на рынке? Как тогда можно объяснить организацию крупных компаний, которые представляют собой целые клубки самостоятельных компаний (фирм, еще точнее сказать применительно к данной ситуации -- юридических лиц и предпринимателей без образования таковых в юрисдикциях, которые допускают подобные варианты занятия бизнесом), находящихся в разной степени зависимости друг от друга (по сути, тот же рынок, так как многие компании в подобных конгломератах взаимодействуют друг с другом исключительно на рыночных условиях, не взирая на родственные отношения)? Кто бы стал городить такие огороды, плодить без надобности сущности, если бы они не демонстрировали в самых разных условиях свою эффективность? Может быть, подобные структуры и оказываются более предпочтительными, поскольку по достижении фирмой определенного размера (кстати, какого?) растущие издержки внутри нее заставляют вновь искать выход в возврате к рынку?

Да и вообще, если подумать, имеют ли какое-либо значение трансакционные издержки, когда все действуют в одинаковых условиях? Возвращаясь к аналогии с военными действиями, можно сказать, что вид оружия не имеет никакого значения, когда все участвующие стороны обладают примерно одинаковым потенциалом. Разница будет заметна тогда, когда одна сторона воюет каменными топорами, а другая лазерным оружием, но ситуация в экономике далека от таковой, и появление фирмы не изменило ландшафт кардинальным образом в чью-то конкретно пользу. Хотя бы потому, что процесс этот был постепенным, как и все другие, которые осуществляются естественным путем.

Неужели в свое время (еще в средние века) все затевалось ради того, чтобы сэкономить на трансакционных издержках? Кто тогда вообще принимал их в расчет, когда деятельность коммерческих организаций была наперед настолько зарегулированной, что лишала ремесленников и возможности, и необходимости думать о чем-то еще кроме производства? Я думаю, экономисты на многие вещи, которые они пытались объяснить, взглянули бы по-другому, проделай они перед этим небольшой экскурс в историю. Но так уж случилось, что с некоторых пор экономисты если и интересовались какими-либо другими предметами, то только не историей. Их высокомерие и заносчивость в итоге сыграли с ними ту шутку, которой они заслуживали. Определенно что-то не то заложено в понимании институциональными экономистами причинно-следственных связей развития мирового экономического порядка, как-то очень вольно они обращались (и продолжают) с родословными институтов. Возможно, отчасти это из-за приписывания человеку неограниченной рациональности, чрезмерной веры в конкурентную природу рынков, нежелание уделять должное внимание психологическим аспектам (в экономической теории Homo economicus такая же тупая и бездушная машина, как и те, с которыми боролись луддиты) и т.д. За основу можно принимать любые предпосылки, но никакой порядок не санкционирует их бесспорность и непогрешимость a priori. Однако, таковыми их считали долгое время (критика экономики мейнстрима настолько же объемна, насколько эта экономика к этой критике невосприимчива, естественно, не к чести экономики как научной дисциплины, претендующей на способность к позитивизму).

Об этом и многом другом применительно к природе и истории фирмы, к ее видению глазами современной экономической теории, можно говорить еще очень долго, и мы продолжим эту дискуссию, но сейчас вернемся к Рональду Коузу. Несмотря на обширную критику (не критикуют только тех, кто ничего не делает, правда, за безделье тоже критикуют, но это уже совсем другая критика), по сей день идеи Коуза остаются очень популярными и среди экономистов, и среди управленцев (в свое время он был едва ли не единственным из академических ученых-экономистов, которого практики и теоретики от управления ввели в пантеон гуру собственной профессии), и среди политиков, и среди общественных деятелей. Его работы (как я уже говорил, не столь многочисленные, как у многих других) и сегодня находятся в верхних строчках рейтингов цитирования (посмотрите, например, здесь в конце ссылку на статью Beatrice Cherrier). И это вполне заслуженно. Именно так и осуществляется процесс познания. Ошибки одних служат надежными маяками (кстати, о них в прямом смысле слова Коуз тоже писал, если помните) для других, которые идут следом, и которым если и суждено в конце концов также утонуть, не увидев заветных берегов Истины, так хотя бы продвинуться по направлению к ним еще на пару-другую кабельтовых. И как не было бы современной химии, не займись алхимики своей ересью, так не было бы современной теории фирмы, не родись в свое время Рональд Коуз.

----------------
(*) -- если честно, то сказать, что фирмы существуют, потому что существуют трансакционные издержки, примерно то же самое, как сказать, что войны существуют, потому что у людей находятся средства, с помощью которых они могут убивать друг друга.

P.S. Вот пять работ Коуза, которые по версии Washington Post "you need to read". Здесь о вкладе Коуза в экономическую теорию и экономическую политику с Russ Roberts'ом на EconTalk говорит Don Boudreaux (можно и в записи послушать), а здесь - Robert Frank.

Как сытый голодного не разумеет

Александр Шиляев

I. Каюсь, темы бедности до сих пор здесь почти не касался (см. Просчитались-прослезились и О бедности). А тут вот на Project Syndicate прочитал статью Билла Гейтса "The Problem with Poor Countries' GDP"...

- Велик ли у нас GDP в этом году?.. ... .. .

...Решить богатым странам и людям, кому из бедных стран выделять ресурсы, которых как всегда на всех и на все не хватает, а кто может пока обойтись без помощи, оказывается, мешают эти же самые бедные страны (почти совсем как в истории с плохим танцором). Тем, что они не могут толком наладить сбор статистической информации и высчитать свой GDP (по-нашему ВВП), чтобы б.м. объективно оценить темпы роста (или падения) экономики. Таким образом, согласно Гейтсу, у них и получается то густо, то пусто.

Еще более запутывает положение дел факт наличия разных методик подсчета GDP (согласно Morten Jerven, на книгу которого ссылается Гейтс, таковых на сегодняшний день используется 3), применение которых к одной и той же стране и к одним и тем же статданным приводит к совершенно отличным друг от друга оценкам. Так, согласно одной методике, Либерия находится на 2-м месте по бедности в Африке, на 7-м согласно другой методике, и на 22-м согласно третьей. (И вот куда после этого миллиардеру податься, скажите, пожалуйста?)

Чтобы сделать картину ярче и точнее, исследователи используют другие способы. Например, периодические опросы семей и спутниковое картирование освещенных участков территории. В числе прочих подходов, используемых для определения уровня жизни, Гейтс называет Human Development Index, Multidimensional Poverty Index, сравнение ППП.

Но и эти инструменты не дают полной картины, и они не лишены несовершенств. Следовательно, делает вывод Гейтс, необходимы дальнейшие усилия по наведению порядка в деле сбора статистики и подсчета GDP в "проблемных" странах . Озаботится этим следует правительствам стран-доноров и международным финансовым организациям вроде Всемирного банка и, конечно же, политикам из стран, которым это нужно (подразумевается африканским, о них речь идет).

И вот здесь возникает существенный вопрос: а кому это больше нужно -- странам-донорам или странам-реципиентам? И если м-р Гейтс считает данный вопрос настолько важным, то почему бы его фонду для начала не заняться именно решением этих проблем, а не перекладывать их на правительства и финансовые организации? Богатым нациям, просто рвущимся помогать бедным, следовало бы почаще "вставляться в ботинки" последних, так бы они научились лучше понимать насущные и первостепенные проблемы не только населения, живущего в таких странах, но и властей этих стран. Не сомневаюсь ни на минуту, что в условиях, когда вопрос буквально стоит таким образом, что завтра в той или стране вообще может так случиться, что и считать будет уже некого и нечего, задача наведения порядка в делах ведения национальных счетов не может находится в числе вообще каких бы то ни было приоритетов.

II. Следует заметить, что к GDP как измерителю уровня благосостояния того или иного государства, претензии имеются и у развитых стран, а у них со сбором и обработкой статистики все более или менее в порядке. О достойной ему замене и экономисты и политики мечтают давно. Такая задача ставилась и перед комиссией Дж. Стиглица в 2008 году, закончившей свою работу опубликованием в сентябре 2009 года отчета, в котором был дан подробный анализ недостатков количественных измерителей благосостояния, в первую очереди GDP и GDP per capita, и предлагалось дополнять их качественными, которые бы, как предполагалось, помогали получить более объективную картину о темпах роста и о состоянии экономики.

Упомянутое Гейтсом сопоставление потребительских корзин, доступных населению в той или иной стране, сопоставление уровня жизни по паритету покупательной способности тоже содержит в себе известную долю лукавства и подвержено манипулированию. Можно сказать, что где-то кому-то вполне доступны, скажем, сигареты, пиво и прочие продукты известных брендов, но при этом умолчать, что будучи произведенными на местах, они по качеству существенно отличаются от одноименных продуктов, доступных населению в богатых странах. Проще говоря, думаю, никому не надо объяснять, что Marlboro в третьей стране и Marlboro в США -- это принципиально разные вещи, как небо и земля? Но внешне картинку можно представить вполне себе сносную: вот, дескать, смотрите, какой-нибудь Мгуни Буа из богом забытого племени вполне может себе позволить курить Marlboro, значит...по большому счету, ничего это не значит кроме того, что ТНК одной рукой раздают бедным крохи, а другой забирают у них последнее.

III. OECD словно прислушалась к академикам и создала т.н. Better Life Index (см. здесь, здесь, и здесь). Голландцы (в Erasmus Univ.) тем временем создали World Database of Hapiness. Если посмотреть на эти индексы, то может показаться, что у беднейших стран дела не так уж плохи, как их малюет беспристрастный GDP. Оказывается, населению многих из них оптимизма не занимать, и с ощущением себя счастливыми людьми все в порядке -- некоторые, можно сказать, себя вообще на вершине блаженства чувствуют.

Только мне вот сдается, что индекс счастья в качестве измерителя уровня благосостояния той или иной нации специально придуман богатыми странами для самоуспокоения. Ведь на деле оказывается, что чем меньше у людей благ, тем меньше у них притязаний и тем более счастливыми, несмотря ни на что, они себя ощущают. Помните, как радовались индейцы всяким бессмысленным безделушкам, раздавая за них продукты, меха, золото и прочие "истинные" блага. Теперь "золотой миллиард" придумал очередную обманку, чтобы еще какое-то время подурачить и подуспокоить остальной мир -- голодный, но все еще доверчивый. А вместе с ним и себя, полагая, что им там, в первую очередь, ни жить ни быть надо наладить работу статслужб. И без этого и у самих как-то все из рук валится, бедным не помогается. Ну, право, как же без цифр узнаешь, кому денег дать и на что? Никак невозможно.

Несомненно, качественные показатели важны. Если человек говорит, что у него все хорошо, то какие основания ему не верить и навязываться с благими намерениями? Но когда дело касается больших чисел, то не все так однозначно. Здесь качественные показатели могут существенно уступить в надежности и достоверности количественным, поскольку ими проще манипулировать (к выгоде тех, кому это нужно). А проверить такие манипуляции сложнее. Кто не знает, что результат любого опроса зависит от того, как сформулированы вопросы? А когда какой-нибудь показатель становится политически и экономически значимым, манипуляции с ним неизбежны (нам в России за примерами и ходить далеко не надо, вспомните про пресловутый ЕГЭ и истории, которыми он обрастает с каждым годом все больше и больше). Конечно, это не значит, что от этих показателей тут же стоит отказаться. Просто относиться к ним надо с большей осторожностью.

Билл Гейтс, конечно, прав, иметь достоверную, а не абы какую информацию полезно и нужно. (Представляете, сколько всякого лицензионного софта понадобится бедным африканским и не только странам, чтобы сделать все то, о чем мечтает хозяин Microsoft? И ему ли не знать, как это на самом деле важно.) Но не это, по-моему, главное. Куда главнее желание понять друг друга и выстроить приоритеты таким образом, чтобы они совпадали, чтобы движение было в одном направлении, а не как у лебедя, рака и щуки. Вот только беда в том, что богатые люди друг друга-то далеко не всегда понимают, а где уж им бедных понять? Было бы по-другому, и народная мудрость иначе бы звучала.

P.S. При всем при том нельзя не воздать м-ру Гейтсу искренний респект за всю его деятельность по искоренению бедности в мире.

Кашка в головёшках

"Маржиналист" Tyler Cowen "наехал" на эконоблогосферу. Я понимаю, если бы речь шла о российской блогосфере, которой, по сути, и не существует даже. Но говорить такое об ихней (своей) блогосфере! Это просто ренегатство (или -гадство) какое-то!

Не могу в толк взять, на кого автор пытается пенять, о какой такой специфической эконоблогосфере говорит, когда масса блогов ведется именно академическими экономистами, в том числе и нобелевскими лауреатами? Очень странно слышать о таких противопоставлениях. Если у блогосферы и есть какое-то "собственное" мнение, то оно, скорее всего, отражает общую ситуацию именно в профессии, в т.ч. в академической среде, потому что, определенно, в этом стане раздрай достиг такого уровня, что его представители, кажется, готовы поляризоваться по любому поводу и основанию (см., например, здесь). Понятно, что проходить мимо такой действительности мало кому удается.

Но говорить, что блогосфера оформилась в такую силу, которая способна формировать какую-то свою повестку дня, отличную от таковой, существующей в научной среде и в политике, это, по-моему, преждевременный аванс в ее сторону.

Впрочем, чему тут удивляться? Экономическую науку всегда отличал запредельный плюрализм мнений и взглядов (часто конъюнктурных и спекулятивных). Кто хоть немного знаком с историей экономических учений, тот знает, о чем я говорю. История повторяется (и продолжается).

Экономисты в поисках веры

в том числе в самих себя. Хорошее занятие. Но как-то пока, судя по всему, не очень хорошо получается. Пожелаем нам всем успеха в этом нелегком занятии. А пока:

But until that day, all economists can really give us is intuition, suggestions, and ideas. Like the Royal Physician, each of us then has to decide for him/herself what we think is the best medicine. 

Economists have another virtue, in that they're very good at pointing out each other's logical errors. On the whole, economists are very smart, perceptive people. Like everyone else, they are liable to overstate their confidence and rely too much on their own unproven theories...

Это выдержки из статьи Noah Smith "Should we trust economists?" в Atlantic. Начните читать статью в его блоге Noahpinion, здесь, а потом уже оттуда пройдите на сайт Атланика за продолжением.

P.S. См. также здесь.

Monopoly, def.2

Статья "Monopoly" Джорджа Стиглера (George Stigler) в The Concise Encyclopedia of Economics:

A monopoly is an enterprise that is the only seller of a good or service. In the absence of government intervention, a monopoly is free to set any price it chooses and will usually set the price that yields the largest possible profit. Just being a monopoly need not make an enterprise more profitable than other enterprises that face competition: the market may be so small that it barely supports one enterprise. But if the monopoly is in fact more profitable than competitive enterprises, economists expect that other entrepreneurs will enter the business to capture some of the higher returns. If enough rivals enter, their competition will drive prices down and eliminate monopoly power.

Before and during the period of the classical economics (roughly 1776 to 1850), most people believed that this process of monopolies being eroded by new competitors was pervasive. The only monopolies that could persist, they thought, were those that got the government to exclude rivals. This belief was well expressed in an excellent article on monopoly in the Penny Cyclopedia (1839; volume 15, page 741):

It seems then that the word monopoly was never used in English law, except when there was a royal grant authorizing some one or more persons only to deal in or sell a certain commodity or article. If a number of individuals were to unite for the purpose of producing any particular article or commodity, and if they should succeed in selling such article very extensively, and almost solely, such individuals in popular language would be said to have a monopoly. Now, as these individuals have no advantage given them by the law over other persons, it is clear they can only sell more of their commodity than other persons by producing the commodity cheaper and better.

Even today, most important enduring monopolies or near monopolies in the United States rest upon government policies. The government's support is responsible for fixing agricultural prices above competitive levels, for the exclusive ownership of cable television operating systems in any market, for the limit of two cellular telephone services in each market, for the exclusive franchises of public utilities and radio and TV channels, for the single postal service—the list goes on and on. Monopolies that exist independent of government support are likely to be due to smallness of markets (the only druggist in town) or to rest upon temporary leadership in innovation (the Aluminum Company of America until World War II).

Why do economists object to monopoly? The purely "economic" argument against monopoly is very different from what noneconomists might expect. Successful monopolists earn extralarge profits by raising prices above what they would be with competition, so that customers pay more and the monopolists (and perhaps their employees) gain. It may seem strange, but economists see no reason to criticize monopolies simply because they transfer wealth from customers to monopoly producers. That is because economists have no way of knowing who is the more worthy of the two parties—the producer or the customer. Of course, people (including economists) may object to the wealth transfer on other grounds, including moral ones. But the transfer itself does not present an "economic" problem.

Rather, the purely "economic" case against monopoly is that it reduces aggregate economic welfare (as opposed to simply making some people worse off and others better off by an equal amount). When the monopolist raises prices above the competitive level in order to reap his monopoly profits, customers buy less of the product, less is produced, and society as a whole is worse off. In short, monopoly reduces society's income. The following is a simplified example.

Consider the case of a monopolist who produces his product at a fixed cost (where "cost" includes a competitive rate of return on his investment) of $5 per unit. The cost is $5 no matter how many units the monopolist makes. The number of units he sells, however, depends on the price he charges. The number of units he sells at a given price depends on the following "demand" schedule:

Price / Quantity Demanded (units per year)
$7 / 200
$6 / 300
$5 / 420

The monopolist is best off when he limits production to 200 units, which he sells for $7 each. He then earns monopoly profits (what economists call "economic rent") of $2 per unit ($7 minus his $5 cost, which, again, includes a competitive rate of return on investment) times 200, or $400 a year. If he makes and sells 300 units at $6 each, he earns a monopoly profit of only $300 ($1 per unit times 300 units). If he makes and sells 420 units at $5 each, he earns no monopoly profit—just a fair return on the capital invested in the business. Thus, the monopolist is $400 richer because of his monopoly position at the $7 price.

Society, however, is worse off.

Customers would be delighted to buy 220 more units if the price were $5: the demand schedule tells us they value the extra 220 units at prices that do not fall to $5 until they have 420 units. Let us assume these additional 220 units have an average value of $6 for consumers. These additional 220 units would cost only $5 each, so the consumer would gain 220 × $1 of satisfactionif the competitive price of $5 were set. Because the monopolist would cover his costs of producing the extra 220 units, he would lose nothing. Producing the extra 220 units, therefore, would benefit society to the tune of $220. But the monopolist chooses not to produce the extra 220 units because to sell them at $5 a piece he would have to cut the price on the other 200 units from $7 to $5. The monopolist would lose $400 (200 units times the $2 per unit reduction in price), but consumers would gain the same $400. In other words, selling at a competitive price would transfer $400 from the monopolist to consumers and create an added $220 of value for society.

The desire of economists to have the state combat or control monopolies has undergone a long cycle. As late as 1890, when the Sherman antitrust law was passed, most economists believed that the only antimonopoly policy needed was to restrain government's impulse to grant exclusive privileges, such as that given to the British East India Company to trade with India. They thought that other sources of market dominance, such as superior efficiency, should be allowed to operate freely, to the benefit of consumers, since consumers would ultimately be protected from excessive prices by potential or actual rivals.

Traditionally, monopoly was identified with a single seller, and competition with the existence of even a few rivals. But economists became much more favorable toward antitrust policies as their view of monopoly and competition changed. With the development of the concept of perfect competition, which requires a vast number of rivals making the identical commodity, many industries became classified as oligopolies (i.e., ones with just a few sellers). And oligopolies, economists believed, surely often had market power—the power to control prices, alone or in collusion.

More recently, and at the risk of being called fickle, many economists (I among them) have lost both our enthusiasm for antitrust policy and much of our fear of oligopolies. The declining support for antitrust policy has been due to theoften objectionable uses to which that policy has been put. The Robinson-Patman Act, ostensibly designed to prevent price discrimination (that is, companies charging different prices to different buyers for the same good) has often been used to limit rivalry instead of increase it. Antitrust laws have prevented many useful mergers, especially vertical ones. (A vertical merger is one in which company A buys another company that supplies A's inputs or sells A's output.) A favorite tool of legal buccaneers is the private antitrust suit in which successful plaintiffs are awarded triple damages.

How dangerous are monopolies and oligopolies? How much can they reap in excessive profits? Several kinds of evidence suggest that monopolies and small-number oligopolies have limited power to earn much more than competitive rates of return on capital. A large number of studies have compared the rate of return on investment with the degree to which industries are concentrated (measured by share of the industry sales made by, say, the four largest firms). The relationship between profitability and concentration is almost invariably loose: less than 25 percent of the variation in profit rates across industries can be attributed to concentration.

A more specific illustration of the effect that the number of rivals has on price was given in a study by Reuben Kessel of the underwriting of state and local government bonds. Syndicates of investment bankers bid for the right to sell an issue of bonds by, say, the state of California. The successful bidder might bid 98.5 (or $985 for a $1,000 bond) and, in turn, seek to sell the issue to investors at 100 ($1,000 for a $1,000 bond). In this case the underwriter "spread" would be 1.5 (or $15 per $1,000 bond).

In a study of thousands of bond issues, after correcting for size and safety and other characteristics of each issue, Kessel found the pattern of underwriter spreads to be as follows:

No. of Bidders | Underwriter Spread
1 | $15.74
2 | $12.64
3 | $12.36
6 | $10.71
10 | $10.23

For twenty or more bidders, which is, effectively, perfect competition, the spread was ten dollars. Merely increasing the number of bidders from one to two was sufficient to halve the excess spread over what it would be at the ten-dollar competitive level. Thus, even a small number of rivals may bring prices down close to the competitive level. Kessel's results, more than any other single study, convinced me that competition is a tough weed, not a delicate flower.

If a society wishes to control monopoly—at least those monopolies that were not created by its own government—it has three broad options. The first is an antitrust policy of the American variety; the second is public regulation; and the third is public ownership and operation. Like monopoly, none of these is ideal.

Antitrust policy is expensive to enforce: the Antitrust Division of the Department of Justice had a budget of $54 million in 1991, and the Federal Trade Commission budget was $74 million. The defendants (who also face hundreds of private antitrust cases each year) probably spend ten or twenty times as much. Moreover, antitrust is slow moving. It takes years before a monopoly practice is identified, and more years to reach a decision; the antitrust case that led to the breakup of the American Telephone and Telegraph Company began in 1974 and was still under judicial administration in 1991.

Public regulation has been the preferred choice in America, beginning with the creation of the Interstate Commerce Commission in 1887 and extending down to municipal regulation of taxicabs and ice companies. Yet most public regulation has the effect of reducing or eliminating competition rather than eliminating monopoly. The limited competition—and resulting higher profits for owners of taxis—is the reasonthat New York City taxi medallions sold for more than $150,000 in 1991 (at one point in the seventies, a taxi medallion was worth more than a seat on the New York Stock Exchange). Moreover, regulation of "natural monopolies" (industries, usually utilities, in which the market can support only one firm at the most efficient
size of operation) has mitigated some monopoly power but usually introduces serious inefficiencies in the design and operation of such utilities.

A famous theorem in economics states that a competitive enterprise economy will produce the largest possible income from a given stock of resources. No real economy meets the exact conditions of the theorem, and all real economies will fall short of the ideal economy—a difference called "market failure." In my view, however, the degree of "market failure" for the American economy is much smaller than the "political failure" arising from the imperfections of economic policies found in real political systems. The merits of laissez-faire rest less upon its famous theoretical foundations than upon its advantages over the actual performance of rival forms of economic organization.
-----

Natural monopoly

The main kind of monopoly that is both persistent and not caused by the government is what economists call a "natural" monopoly. A natural monopoly comes about due to economies of scale—that is, due to unit costs that fall as a firm's production increases. When economies of scale are extensive relative to the size of the market, one firm can produce the industry's whole output at a lower unit cost than two or more firms could. The reason is that multiple firms cannot fully exploit these economies of scale. Many economists believe that the distribution of electric power (but not the production of it) is an example of a natural monopoly. The economies of scale exist because another firm that entered would need to duplicate existing power lines, whereas if only one firm existed, this duplication would not be necessary. And one firm that serves everyone would have a lower cost per customer than two or more firms.

Whether, and how, government should regulate monopoly is controversial among economists. Most favor regulation to prevent the natural monopoly from charging a monopoly price. Other economists want no regulation because they believe that even natural monopolies must face some competition (electric utilities must compete with home generation of wind power, for example, and industrial customers can sometimes produce their own power or buy it elsewhere), and they want the natural monopoly to have a strong incentive to cut costs. Besides regulating price, governments usually prevent competing firms from entering an industry that is thought to be a natural monopoly. A firm that wants to compete with the local utility, for example, cannot legally do so. Economists tend to oppose regulating entry. The reason is as follows: If the industry really is a natural monopoly, then preventing new competitors from entering is unnecessary because no competitor would want to enter anyway. If, on the other hand, the industry is not a natural monopoly, then preventing competition is undesirable. Either way, preventing entry does not make sense.

Возможно, что уже совсем скоро экономике будут учить по-новому

WEA продолжает развивать наступление на существующую практику преподавания экономической теории. Некоторое время назад был создан блог, посвященный этой теме. Теперь всем желающим и заинтересованным предлагается бесплатно поучаствовать в конференции The economics curriculum: towards a radical reformation.

14 статей готовы для обсуждения. Читайте, комментируйте, предлагайте способы усовершенствования преподавания экономических наук, которых по вашему мнению данному процессу не хватает, предлагайте собственные статьи оргкомитету. (Кликните на картинку, и вы попадете на сайт конференции.)

P.S. А тем временем вот чем пытаются усыпить нашу бдительность и на что отвлечь наше внимание "мейнстрималы"... Нет, на самом деле, Robert Shiller из тех экономистов, которых всегда и интересно, и полезно послушать. Так что рассматривайте эту ссылку, скорее, как бонус.

Просчитались-прослезились

При такой имеющей дефекты системе, формирующей понимание о бедности в мире, заявления об успехах и неудачах, практически не имеют никакого значения. Нам срочно необходим улучшенный индекс бедности, который будет учитывать, а не игнорировать три основные проблемы, искажающие совокупную оценку.

Статья ооновского чиновника Jomo Kwame Sundaram о недостатках методологии подсчета числа бедных в мире. И ведь опять экономисты виноваты (см. предыдущий сегод. пост об экономистах). И, скорее всего, масса подобных сюрпризов еще впереди.

UPD., 26/05/13: Почти что в тему (все-таки немножко о другом) статья Билла Гейтса на Project Syndicate.

Экономисты-алхимики

There is one other thing that the public should know about economists: It is cleverness, not wisdom, that advances academic economists’ careers. Professors at the top universities distinguish themselves today not by being right about the real world, but by devising imaginative theoretical twists or developing novel evidence. If these skills also render them perceptive observers of real societies and provide them with sound judgment, it is hardly by design.

Dani Rodrik о пользе (или бесполезности) экономистов. Немного скомканно, но небезосновательно. В целом ничего страшного, наверное, каждая наука в свое время была в таком положении (вспомните алхимию, первых географов и астрономов), но тем, кто полагается на работы и советы экономистов в своей деятельности, от этого, конечно, ничуть не легче. И всем нам вместе с ними.

P.S. См. также здесь.

Monopoly, def.1

Статья про монополию из 15-го тома энциклопедии The Penny Cyclopædia of the Society for the Diffusion of Useful Knowledge (1833).

И еще про игры

Если ни статистика, ни теория ничего не могут толком ни сказать, ни объяснить относительно того, куда поплывут в ближайшее время котировки ценных бумаг

...at Vanguard recently studied equities’ returns going back to 1926, looking specifically at the predictive power of important variables.

Those include market price-to-earnings ratios, growth in gross domestic product and corporate profits, consensus forecasts for gross domestic product and earnings growth, past stock market returns, dividend yields, interest rates on 10-year Treasury securities, and government debt as a percentage of G.D.P.

Their conclusion was that none of these factors — which investors often cite when explaining their moves — come remotely close to forecasting accurately how stocks will perform in the coming year. “One-year forecasts of the market are practically meaningless,”...

, то чему путному могут научить и кого воспитать игры в такие игрушки? Скорее всего, очередных квеки адоболи и мэтью мартома?

Игры, в которые играют ученые

Ариэль Рубинштейн о практической неприменимости теории игр. Почитайте...

Articles citing game theory as a source for resolving the world’s problems are frequently published in the daily press. But after nearly 40 years of engaging in this field, I have yet to encounter even a single application of game theory in my daily life. 

UPD, 04.05.2013: К теме игр еще вспомнился алармистский трехсерийный фильм BBC "The Trap: What Happened to Our Dream of Freefom". Посмотрите.

Теория фирмы: начало размышлениям

Александр Шиляев

История и эволюция экономистов (с некоторых пор) вовсе не интересуют. Они так любят говорить про институты, но совершенно не интересуются вопросами их происхождения и развития. Те скромные на этот счет потуги, которые экономистам удалось таки предпринять в рамках институциональной экономики, даже близко не подводят нас к пониманию природы тех или иных вещей и явления общественной (и экономической) жизни. Они [экономисты], верно, думают, что могут объяснить любое явления, начав практически с любой точки. Неудобные же моменты часто просто предпочитают обходить вниманием (наберите, например, в поиске что в JSTOR, что в SSRN слова 'monopoly' и 'competition', и вы увидите, сколько внимания уделяется той и другой проблемам; с некоторыми поправками такая картина много о чем говорит).

Ровно это самое и произошло с фирмой как экономическим явлением. Экономисты принялись изучать ее (кстати, не только фирму, но мы тут будем говорить именно о ней) просто с какого-то произвольно взятого момента, совершенно вырванного из исторической последовательности и логики, как им бог на душу положил. В 1937 году Рональд Коуз написал "Природу фирмы", чтобы обосновать важность и универсальность трансакционных издержек, и с тех пор его идеи и данная конкретная работы пользуются у экономистов неизменной популярностью (хотя справедливости ради надо сказать, что Коуз в свое время приложил немалые усилия, чтобы донести свои мысли до "правящей" в Чикагском университете экономической элиты и заставить ее [элиту] принять их как свои, а тогда экономисты куда лучше знали историю, чем нынешние).

Несмотря на все последующие усилия в части понимания феномена фирмы (о понятиях поговорим позже и предметней), современная теория фирмы в изложении экономистов (а другой и нет) выглядит малоубедительной, представляет собой, скорее, перечисление всевозможных ипостасей фирмы, чем более или менее стройное и целостное видение предмета исследования. Причем, самостоятельные теории, составляющие корпус теории фирмы, имеют разную степень проработки и формализации и, конечно же, неравноценны по своему вкладу. И, что характерно, по-прежнему, никаких значительных попыток поженить экономическую теорию с экономической историей (именно с историей экономической жизни, а не экономических учений). Попробуем по мере сил восполнить этот пробел.

Для этого в блоге создана специальная закладка "Фирма", которая будет служить своего рода доской объявлений (все материалы, которые будут опубликованы по теме, можно найти в самом блоге).

Ред. 21.04.13.

Когда овес не в коня

Большое число территориальных сетевых организаций, которых несколько тысяч насчитывается в стране, далеко не способствует улучшению качества услуг. Кстати говоря, для сравнения могу напомнить, а специалисты, наверное, и без меня знают, в Федеративной Республике Германия, а объём экономики её хорошо известен, 800 таких организаций, а в Великобритании, которая тоже не последняя страна в еврозоне, всего 16, у нас – более 3 тысяч.

Это сказал В. Путин на совещании по развитию электросетевого комплекса (см. стенограмму).

Мы привыкли думать (так, по крайней мере, нас учат учебники по экономике), что чем больше на рынке компаний, тем лучше, так как удельный вес рыночной власти отдельной компании сравнительно небольшой, что должно способствовать усилению конкуренции между ними. Как бы не так! При "грамотной" организации, как вы можете видеть на примере устройства российской электропередающей отрасли (спасибо Чубайсу!), даже такое количество не является помехой для монополизации отдельно взятых рынков.

Объемы экономики у нас по сравнению с таковыми в некоторых (упомянутых) странах тоже не являются препятствием. Если бы даже у нас вся экономика стояла, всему этому сонму компаний нашлась бы работа. При одном необходимом условии: если правительство делает вид, что все идет как надо.