Вот могли же раньше историки и экономисты вместе в мире жить. Какая кошка между ними пробежала, что случилось, что они до сих пор никак помириться толком не могут? Здесь, конечно, далеко не исчерпывающий ответ, но хоть что-то. Если кому интересно.
Показаны сообщения с ярлыком история. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком история. Показать все сообщения
суббота, 28 сентября 2013 г.
воскресенье, 15 сентября 2013 г.
Идеи R. Coase остаются очень популярными среди экономистов. А тем временем...
Александр Шиляев
2 сентября в возрасте 102 лет скончался нобелевский лауреат по экономике Рональд Коуз (Ronald Coase). На фоне многих прочих своих коллег насколько Коуз был скуп на писательство, настолько же он был влиятелен. The Economist назвал Коуза человеком, который показал, почему существуют фирмы. Но то, что 25 лет назад (нобелевскую премию Коуз получил в 1991 году в основном за две свои работы -- одна из них была написана в 1937 году, другая в 1961) казалось верным и очевидным, сегодня все больше ставится под сомнение (значит, это не настолько фундаментально, как представлялось), а по сути никогда таковым и не было. Я о трансакционных издержках, желание сэкономить на которых, согласно Коузу, и явилось основной причиной возникновения и выживания фирмы как основного института экономических отношений. Чтобы не быть голословным, ниже на эту тему несколько подробнее.
В свое время Коуз удачно и вовремя подхватил и развил идеи Джона Коммонза -- одного из основателей институциональной экономики -- о трансакционных издержках. Правда, его собственные размышления долго и с большим трудом проникали в сознание экономистов, зато потом на них развилось очередное направление в экономической теории -- новая институциональная экономика, а академическое сообщество, казалось, под их воздействием погрузилось в безвыходное гипнотическое состояние (для "эконов", как их назвал А. Леонхуфвуд, такое состояние, в общем-то, является привычным, если не нормальным, они постоянно находятся в плену каких-то эзотерических небылиц).
Помимо издержек, связанных с производством товаров и оказанием услуг, возникают издержки, связанные с необходимостью эти товары и услуги не только произвести, но и продать. Такие издержки экономисты окрестили трансакционными. Сюда можно отнести издержки по поиску клиентов, уговариванию их купить ваш товар, а не чей-либо еще, издержки на урегулирование споров и конфликтов, если в этом процессе пошло что-то не так и не туда и т.д. Если использовать только рыночные механизмы (когда каждый агент представляет только себя и действует обособленно), то, согласно Коузу, такие издержки могут быть весьма существенны. А вот если организовать фирму, то на трансакционных издержках можно сэкономить. Осуществляется это посредством интернализации этих издержек фирмой, которой многие вещи удается делать дешевле (например, за счет особых отношений с собственными сотрудниками; только вот интересно, когда фирмы только начинали появляться, отличалось ли трудовое право от гражданского настолько, чтобы быть обособленной отраслью, а, может быть, и скорее всего, его тогда просто еще не существовало? думал ли Коуз об этом, сейчас уж и не узнать). Значит, поскольку такой механизм оказывается более эффективным, сам бог велел ему когда-то возникнуть и закрепиться (опять же на тех же рынках, заметьте). Т.е., другими словами, поскольку реальный мир не может существовать без трансакционных издержек, он не может существовать и без фирм, а если бы трансакционных издержек не было, то и фирмам в нашей жизни нечего было бы делать.*
Так, в предельно утрированном изложении, выглядит идея Коуза о природе фирмы и причинах ее появления и существования. Сразу следует оговориться, что Коузу и его последователям как-то очень удачно удалось замолчать и обойти дальнейшим вниманием проблему параллельного с фирмами существования тех самых рынков (речь не о колхозных рынках, как вы, наверное, могли догадаться, а о рынках как об институтах), которые, по идее, должны были приказать долго жить после того, как фирмы развились и приобрели всеобщность. Должны были, поскольку появление фирм упразднило бы их за ненадобностью и сравнительной неэффективностью, они просто не должны были выдержать конкуренции с вновь возникшими институциями (фирмами). Но этого не произошло. Более того, фирмы органически вплелись в рыночные механизмы, стали органической частью рыночной экономики и, более того и по большому счету, вне таковых их существование не имело особого смысла (можно развить тему фирмы в условиях плановой экономики, но в другой раз). Итак, с появлением фирм рынки никуда не делись, никакие механизмы, которые, согласно Коузу, фирмы призваны были заменить, не исчезли, а, скорее наоборот, развились со временем и приумножились.
О фирме и ее появлении на свет. Это отдельный вопрос, который Коуз полностью обошел вниманием. Равно как и его последователи. Таким образом, свидетельствую, современная экономическая теория со всеми ее школами и течениями до сих пор так и не ответила на вопрос, почему же существуют фирмы и зачем. Коузу ставили в заслугу, что он, дескать, заглянул внутрь фирмы, которая до него (на самом деле, во многом до сих пор) представлялась всеми исключительно как black box, и показал "городу и миру", что же там внутри этого бокса происходит и как. Может быть, отчасти это и справедливо, но есть более существенный момент во всей этой истории, который существенно умаляет приписываемые ему заслуги. Коуз ничего нигде (да и другие исследователи после него) не сказал о том, когда и в каких политических, экономических, общественных условиях возникли первые фирмы, какие организационные формы были их предтечей, и какие условия привели к их (фирм) возникновению и эволюционированию. Коуз же выхватил фирму готовенькой из контекста, из того времени, когда ему было удобно и преподнес нам как нечто вновь явленное и доселе невиданное. А тот факт, что к тому времени фирмы существовали уже несколько столетий, не говоря об их прародителях, оказался, видимо, для плавности изложения основ экономики трансакционных издержек и положений теории фирмы несущественным, если не вредным. И еще: пытаясь ответить на вопрос, что явилось причиной возникновения фирмы, Коуз не ответил (и не пытался, похоже) на вопрос: что есть фирма, а что ею не является, где она начинается и где заканчивается (признаться, на последний вопрос пытается ответить вообще вся теория фирмы, но пока тоже без какого-то осязаемого результата).
Так вот, кстати, раз уж заговорили про границы, сами судите: сегодня современные корпорации выросли до таких размеров, которые больше любого средневекового рынка, больше любой экономики времен индустриализации, размеров, которые и не снились Коузу в то время, когда он задумывал и писал свою "Природу фирмы". И трудно представить, что их размеры доставляют им какие-то неудобства (правда, если проводить аналогии с ожирением, которым сегодня страдает все большая и большая часть населения, возможно, и фирмам (и экономике в целом) их гиперразмерность не идет на пользу, но это надо еще почувствовать и осознать; а вдруг в данном случае это не так?). Более того, другой институциональный экономист и лауреат нобелевской премии по экономике Дуглас Норт в своих исследованиях показал, что современная экономика характеризуется повышением доли трансакционных издержек, и все это на фоне дальнейшего роста и числа, и масштаба тех самых фирм, которые, казалось, должны эти издержки давить в зародыше. Однако, развиватели экономики трансакционных издержек предпочитали эти факты также обходить стороной, как и те, что в последнее время, наоборот, получили развитие такие механизмы взаимодействия хозяйствующих субъектов как аутсорсинг, аутстаффинг и пр., возникновение и распространение которых как-то не очень укладывается в логику коузианского представления о наиболее эффективном функционировании рыночной экономики.
Да и кто сказал, что трансакционные издержки ниже внутри фирмы, чем на рынке? Как тогда можно объяснить организацию крупных компаний, которые представляют собой целые клубки самостоятельных компаний (фирм, еще точнее сказать применительно к данной ситуации -- юридических лиц и предпринимателей без образования таковых в юрисдикциях, которые допускают подобные варианты занятия бизнесом), находящихся в разной степени зависимости друг от друга (по сути, тот же рынок, так как многие компании в подобных конгломератах взаимодействуют друг с другом исключительно на рыночных условиях, не взирая на родственные отношения)? Кто бы стал городить такие огороды, плодить без надобности сущности, если бы они не демонстрировали в самых разных условиях свою эффективность? Может быть, подобные структуры и оказываются более предпочтительными, поскольку по достижении фирмой определенного размера (кстати, какого?) растущие издержки внутри нее заставляют вновь искать выход в возврате к рынку?
Да и вообще, если подумать, имеют ли какое-либо значение трансакционные издержки, когда все действуют в одинаковых условиях? Возвращаясь к аналогии с военными действиями, можно сказать, что вид оружия не имеет никакого значения, когда все участвующие стороны обладают примерно одинаковым потенциалом. Разница будет заметна тогда, когда одна сторона воюет каменными топорами, а другая лазерным оружием, но ситуация в экономике далека от таковой, и появление фирмы не изменило ландшафт кардинальным образом в чью-то конкретно пользу. Хотя бы потому, что процесс этот был постепенным, как и все другие, которые осуществляются естественным путем.
Неужели в свое время (еще в средние века) все затевалось ради того, чтобы сэкономить на трансакционных издержках? Кто тогда вообще принимал их в расчет, когда деятельность коммерческих организаций была наперед настолько зарегулированной, что лишала ремесленников и возможности, и необходимости думать о чем-то еще кроме производства? Я думаю, экономисты на многие вещи, которые они пытались объяснить, взглянули бы по-другому, проделай они перед этим небольшой экскурс в историю. Но так уж случилось, что с некоторых пор экономисты если и интересовались какими-либо другими предметами, то только не историей. Их высокомерие и заносчивость в итоге сыграли с ними ту шутку, которой они заслуживали. Определенно что-то не то заложено в понимании институциональными экономистами причинно-следственных связей развития мирового экономического порядка, как-то очень вольно они обращались (и продолжают) с родословными институтов. Возможно, отчасти это из-за приписывания человеку неограниченной рациональности, чрезмерной веры в конкурентную природу рынков, нежелание уделять должное внимание психологическим аспектам (в экономической теории Homo economicus такая же тупая и бездушная машина, как и те, с которыми боролись луддиты) и т.д. За основу можно принимать любые предпосылки, но никакой порядок не санкционирует их бесспорность и непогрешимость a priori. Однако, таковыми их считали долгое время (критика экономики мейнстрима настолько же объемна, насколько эта экономика к этой критике невосприимчива, естественно, не к чести экономики как научной дисциплины, претендующей на способность к позитивизму).
Об этом и многом другом применительно к природе и истории фирмы, к ее видению глазами современной экономической теории, можно говорить еще очень долго, и мы продолжим эту дискуссию, но сейчас вернемся к Рональду Коузу. Несмотря на обширную критику (не критикуют только тех, кто ничего не делает, правда, за безделье тоже критикуют, но это уже совсем другая критика), по сей день идеи Коуза остаются очень популярными и среди экономистов, и среди управленцев (в свое время он был едва ли не единственным из академических ученых-экономистов, которого практики и теоретики от управления ввели в пантеон гуру собственной профессии), и среди политиков, и среди общественных деятелей. Его работы (как я уже говорил, не столь многочисленные, как у многих других) и сегодня находятся в верхних строчках рейтингов цитирования (посмотрите, например, здесь в конце ссылку на статью Beatrice Cherrier). И это вполне заслуженно. Именно так и осуществляется процесс познания. Ошибки одних служат надежными маяками (кстати, о них в прямом смысле слова Коуз тоже писал, если помните) для других, которые идут следом, и которым если и суждено в конце концов также утонуть, не увидев заветных берегов Истины, так хотя бы продвинуться по направлению к ним еще на пару-другую кабельтовых. И как не было бы современной химии, не займись алхимики своей ересью, так не было бы современной теории фирмы, не родись в свое время Рональд Коуз.
----------------
(*) -- если честно, то сказать, что фирмы существуют, потому что существуют трансакционные издержки, примерно то же самое, как сказать, что войны существуют, потому что у людей находятся средства, с помощью которых они могут убивать друг друга.
P.S. Вот пять работ Коуза, которые по версии Washington Post "you need to read". Здесь о вкладе Коуза в экономическую теорию и экономическую политику с Russ Roberts'ом на EconTalk говорит Don Boudreaux (можно и в записи послушать), а здесь - Robert Frank.
- О мертвых либо хорошо, либо ничего.
- Нет, лучше правдиво.
Из диалога
 |
| Рональд Коуз |
В свое время Коуз удачно и вовремя подхватил и развил идеи Джона Коммонза -- одного из основателей институциональной экономики -- о трансакционных издержках. Правда, его собственные размышления долго и с большим трудом проникали в сознание экономистов, зато потом на них развилось очередное направление в экономической теории -- новая институциональная экономика, а академическое сообщество, казалось, под их воздействием погрузилось в безвыходное гипнотическое состояние (для "эконов", как их назвал А. Леонхуфвуд, такое состояние, в общем-то, является привычным, если не нормальным, они постоянно находятся в плену каких-то эзотерических небылиц).
Помимо издержек, связанных с производством товаров и оказанием услуг, возникают издержки, связанные с необходимостью эти товары и услуги не только произвести, но и продать. Такие издержки экономисты окрестили трансакционными. Сюда можно отнести издержки по поиску клиентов, уговариванию их купить ваш товар, а не чей-либо еще, издержки на урегулирование споров и конфликтов, если в этом процессе пошло что-то не так и не туда и т.д. Если использовать только рыночные механизмы (когда каждый агент представляет только себя и действует обособленно), то, согласно Коузу, такие издержки могут быть весьма существенны. А вот если организовать фирму, то на трансакционных издержках можно сэкономить. Осуществляется это посредством интернализации этих издержек фирмой, которой многие вещи удается делать дешевле (например, за счет особых отношений с собственными сотрудниками; только вот интересно, когда фирмы только начинали появляться, отличалось ли трудовое право от гражданского настолько, чтобы быть обособленной отраслью, а, может быть, и скорее всего, его тогда просто еще не существовало? думал ли Коуз об этом, сейчас уж и не узнать). Значит, поскольку такой механизм оказывается более эффективным, сам бог велел ему когда-то возникнуть и закрепиться (опять же на тех же рынках, заметьте). Т.е., другими словами, поскольку реальный мир не может существовать без трансакционных издержек, он не может существовать и без фирм, а если бы трансакционных издержек не было, то и фирмам в нашей жизни нечего было бы делать.*
Так, в предельно утрированном изложении, выглядит идея Коуза о природе фирмы и причинах ее появления и существования. Сразу следует оговориться, что Коузу и его последователям как-то очень удачно удалось замолчать и обойти дальнейшим вниманием проблему параллельного с фирмами существования тех самых рынков (речь не о колхозных рынках, как вы, наверное, могли догадаться, а о рынках как об институтах), которые, по идее, должны были приказать долго жить после того, как фирмы развились и приобрели всеобщность. Должны были, поскольку появление фирм упразднило бы их за ненадобностью и сравнительной неэффективностью, они просто не должны были выдержать конкуренции с вновь возникшими институциями (фирмами). Но этого не произошло. Более того, фирмы органически вплелись в рыночные механизмы, стали органической частью рыночной экономики и, более того и по большому счету, вне таковых их существование не имело особого смысла (можно развить тему фирмы в условиях плановой экономики, но в другой раз). Итак, с появлением фирм рынки никуда не делись, никакие механизмы, которые, согласно Коузу, фирмы призваны были заменить, не исчезли, а, скорее наоборот, развились со временем и приумножились.
О фирме и ее появлении на свет. Это отдельный вопрос, который Коуз полностью обошел вниманием. Равно как и его последователи. Таким образом, свидетельствую, современная экономическая теория со всеми ее школами и течениями до сих пор так и не ответила на вопрос, почему же существуют фирмы и зачем. Коузу ставили в заслугу, что он, дескать, заглянул внутрь фирмы, которая до него (на самом деле, во многом до сих пор) представлялась всеми исключительно как black box, и показал "городу и миру", что же там внутри этого бокса происходит и как. Может быть, отчасти это и справедливо, но есть более существенный момент во всей этой истории, который существенно умаляет приписываемые ему заслуги. Коуз ничего нигде (да и другие исследователи после него) не сказал о том, когда и в каких политических, экономических, общественных условиях возникли первые фирмы, какие организационные формы были их предтечей, и какие условия привели к их (фирм) возникновению и эволюционированию. Коуз же выхватил фирму готовенькой из контекста, из того времени, когда ему было удобно и преподнес нам как нечто вновь явленное и доселе невиданное. А тот факт, что к тому времени фирмы существовали уже несколько столетий, не говоря об их прародителях, оказался, видимо, для плавности изложения основ экономики трансакционных издержек и положений теории фирмы несущественным, если не вредным. И еще: пытаясь ответить на вопрос, что явилось причиной возникновения фирмы, Коуз не ответил (и не пытался, похоже) на вопрос: что есть фирма, а что ею не является, где она начинается и где заканчивается (признаться, на последний вопрос пытается ответить вообще вся теория фирмы, но пока тоже без какого-то осязаемого результата).
Так вот, кстати, раз уж заговорили про границы, сами судите: сегодня современные корпорации выросли до таких размеров, которые больше любого средневекового рынка, больше любой экономики времен индустриализации, размеров, которые и не снились Коузу в то время, когда он задумывал и писал свою "Природу фирмы". И трудно представить, что их размеры доставляют им какие-то неудобства (правда, если проводить аналогии с ожирением, которым сегодня страдает все большая и большая часть населения, возможно, и фирмам (и экономике в целом) их гиперразмерность не идет на пользу, но это надо еще почувствовать и осознать; а вдруг в данном случае это не так?). Более того, другой институциональный экономист и лауреат нобелевской премии по экономике Дуглас Норт в своих исследованиях показал, что современная экономика характеризуется повышением доли трансакционных издержек, и все это на фоне дальнейшего роста и числа, и масштаба тех самых фирм, которые, казалось, должны эти издержки давить в зародыше. Однако, развиватели экономики трансакционных издержек предпочитали эти факты также обходить стороной, как и те, что в последнее время, наоборот, получили развитие такие механизмы взаимодействия хозяйствующих субъектов как аутсорсинг, аутстаффинг и пр., возникновение и распространение которых как-то не очень укладывается в логику коузианского представления о наиболее эффективном функционировании рыночной экономики.
Да и кто сказал, что трансакционные издержки ниже внутри фирмы, чем на рынке? Как тогда можно объяснить организацию крупных компаний, которые представляют собой целые клубки самостоятельных компаний (фирм, еще точнее сказать применительно к данной ситуации -- юридических лиц и предпринимателей без образования таковых в юрисдикциях, которые допускают подобные варианты занятия бизнесом), находящихся в разной степени зависимости друг от друга (по сути, тот же рынок, так как многие компании в подобных конгломератах взаимодействуют друг с другом исключительно на рыночных условиях, не взирая на родственные отношения)? Кто бы стал городить такие огороды, плодить без надобности сущности, если бы они не демонстрировали в самых разных условиях свою эффективность? Может быть, подобные структуры и оказываются более предпочтительными, поскольку по достижении фирмой определенного размера (кстати, какого?) растущие издержки внутри нее заставляют вновь искать выход в возврате к рынку?
Да и вообще, если подумать, имеют ли какое-либо значение трансакционные издержки, когда все действуют в одинаковых условиях? Возвращаясь к аналогии с военными действиями, можно сказать, что вид оружия не имеет никакого значения, когда все участвующие стороны обладают примерно одинаковым потенциалом. Разница будет заметна тогда, когда одна сторона воюет каменными топорами, а другая лазерным оружием, но ситуация в экономике далека от таковой, и появление фирмы не изменило ландшафт кардинальным образом в чью-то конкретно пользу. Хотя бы потому, что процесс этот был постепенным, как и все другие, которые осуществляются естественным путем.
Неужели в свое время (еще в средние века) все затевалось ради того, чтобы сэкономить на трансакционных издержках? Кто тогда вообще принимал их в расчет, когда деятельность коммерческих организаций была наперед настолько зарегулированной, что лишала ремесленников и возможности, и необходимости думать о чем-то еще кроме производства? Я думаю, экономисты на многие вещи, которые они пытались объяснить, взглянули бы по-другому, проделай они перед этим небольшой экскурс в историю. Но так уж случилось, что с некоторых пор экономисты если и интересовались какими-либо другими предметами, то только не историей. Их высокомерие и заносчивость в итоге сыграли с ними ту шутку, которой они заслуживали. Определенно что-то не то заложено в понимании институциональными экономистами причинно-следственных связей развития мирового экономического порядка, как-то очень вольно они обращались (и продолжают) с родословными институтов. Возможно, отчасти это из-за приписывания человеку неограниченной рациональности, чрезмерной веры в конкурентную природу рынков, нежелание уделять должное внимание психологическим аспектам (в экономической теории Homo economicus такая же тупая и бездушная машина, как и те, с которыми боролись луддиты) и т.д. За основу можно принимать любые предпосылки, но никакой порядок не санкционирует их бесспорность и непогрешимость a priori. Однако, таковыми их считали долгое время (критика экономики мейнстрима настолько же объемна, насколько эта экономика к этой критике невосприимчива, естественно, не к чести экономики как научной дисциплины, претендующей на способность к позитивизму).
Об этом и многом другом применительно к природе и истории фирмы, к ее видению глазами современной экономической теории, можно говорить еще очень долго, и мы продолжим эту дискуссию, но сейчас вернемся к Рональду Коузу. Несмотря на обширную критику (не критикуют только тех, кто ничего не делает, правда, за безделье тоже критикуют, но это уже совсем другая критика), по сей день идеи Коуза остаются очень популярными и среди экономистов, и среди управленцев (в свое время он был едва ли не единственным из академических ученых-экономистов, которого практики и теоретики от управления ввели в пантеон гуру собственной профессии), и среди политиков, и среди общественных деятелей. Его работы (как я уже говорил, не столь многочисленные, как у многих других) и сегодня находятся в верхних строчках рейтингов цитирования (посмотрите, например, здесь в конце ссылку на статью Beatrice Cherrier). И это вполне заслуженно. Именно так и осуществляется процесс познания. Ошибки одних служат надежными маяками (кстати, о них в прямом смысле слова Коуз тоже писал, если помните) для других, которые идут следом, и которым если и суждено в конце концов также утонуть, не увидев заветных берегов Истины, так хотя бы продвинуться по направлению к ним еще на пару-другую кабельтовых. И как не было бы современной химии, не займись алхимики своей ересью, так не было бы современной теории фирмы, не родись в свое время Рональд Коуз.
----------------
(*) -- если честно, то сказать, что фирмы существуют, потому что существуют трансакционные издержки, примерно то же самое, как сказать, что войны существуют, потому что у людей находятся средства, с помощью которых они могут убивать друг друга.
P.S. Вот пять работ Коуза, которые по версии Washington Post "you need to read". Здесь о вкладе Коуза в экономическую теорию и экономическую политику с Russ Roberts'ом на EconTalk говорит Don Boudreaux (можно и в записи послушать), а здесь - Robert Frank.
четверг, 15 августа 2013 г.
Конкурентность законодательства
Александр Шиляев
1348 год (и ряд последующих) оказался "черным" в истории Европы. Именно в этом году на ее территории разразилась небывалая прежде по масштабам эпидемия чумы.(*) Обезлюдение достигло немыслимых размеров. По разным оценкам, от 1/3 до 1/2 и даже 2/3 населения умерло буквально за считанные месяцы. Работать стало некому, прежние экономические связи рушились, земли пустовали, грабеж, насилие и праздность ("пир во время чумы" -- это не фантазия поэта) набирали силу.
Перед правителями европейских государств встала задача, решать которую до этого не приходилось никому из них. Необходимо было в кратчайшие сроки хоть в какой-то мере восстановить прежний уклад, обеспечить города провиантом и необходимыми товарами, возобновить отправление обязательных для любого государства функций. Для решения всех этих задач нужны были люди, но именно они и оказались на тот момент самым дефицитным ресурсом. Кажется, первым, кто на тот момент сообразил, что надо делать, был Андреа Дандоло, венецианский дож -- правитель республики св. Марка.
Он принял меры, способствующие привлечению в республику иммигрантов. Привлечь людей на новое место было не так-то просто. Средневековое законодательство было весьма консервативным. Согласно нему привилегии и преимущества занятия тем или иным ремеслом отдавались гражданам республики. В условиях отсутствия рабочей силы во всей Европе и резкого вздорожания ее услуг никто не хотел переезжать в чужую страну, чтобы снова оказаться на второстепенных и подчиненных коренному населению ролях. Власти республики понимали, что необходимы законодательные послабления для переселенцев (в частности, ускоренное предоставление гражданства и следуемых из обладания им прав, разрешение на занятие ремеслом/беспрепятственное вступление в цехи и пр.), и они сделали это. Копируя патрона, к аналогичным мерам прибегли и другие территории, находящиеся в то время в зависимости от Венецианской республики. И политика сработала.
Экономисты настойчиво внушали нам и продолжают внушать, что славу нациям создают (обеспечивают ей рост и благосостояние) имеющиеся в их наличии ресурсы -- земля, капитал, труд, предпринимательские способности, технологии (заметьте, некоторые из этих факторов вообще от нас никак не зависят, и никакой заслуги нашей в том, что они у нас есть, нет). Сейчас они же все чаще говорят о значимой роли институтов, но ни одна производственная функция не содержит такой переменной в своем уравнении. И, тем не менее, мы вынуждены признать, что они важны для обеспечения конкурентоспособности как отдельных отраслей, так и всей экономики и вообще государства как целостного организма. И часто не только и не столько в долгосрочной перспективе, но и в самой ближайшей. Очевидно, Андреа Дандоло уже в XIV веке понимал это лучше многих нынешних политиков.
В условиях глобализации способность государства конкурировать с другими странами на уровне законодательства так же важна, как его способность конкурировать на уровне развития науки, технологий, образования, здравоохранения и др. Те темы, о которых мы здесь много говорим, в частности, о режимах налогообложения (см. "Черно-белая Россия"), о чрезмерном увлечении оффшорными зонами (ссылка) и пр., имеют к этому вопросу прямое отношение.
Не знаю, насколько это осознают представители исполнительной и законодательной власти, но для представителей бизнеса это очевидно. Именно данная тема была центральной в выступлении г-на Афанасьева, партнера из адвокатского бюро "Егоров, Пугинский, Афанасьев и партнеры", на форуме "Деловой России" и АСИ в мае прошлого года. Об этом же иногда вспоминают и на заседаниях правительства (например, 4 апреля 2013 года). Но уж как-то очень вяло и нерешительно. Тем более, создание благоприятного инвестклимата -- это далеко не единственная сфера, по которой в мире оценивают уровень "варваризации" той или иной страны, и где тон задает, в первую очередь, именно государство (власть), а не какие-то другие институты.
Большая часть разговоров о конкуренции, в том числе на уровне правительства и президента, сводится к призывам бизнеса повышать собственную конкурентоспособность, снижать издержки, держать равнение на наилучшие практики. И при этом практически ни слова о конкуренции на уровне властных органов, об их имидже на фоне таковых из прочих развитых и не очень стран, на которые призывают ориентироваться бизнес. А ведь от того, насколько эффективно работают государственные структуры, во многом зависит и успех бизнеса.
Предприниматели работают не сами по себе, а в рамках тех правил, которые установило ему государство, и если эти рамки заведомо многочисленны и тесны по сравнению с теми, что создает своим предпринимателям какое-либо другое государство, тем меньше у нашего бизнеса возможностей для развития, своевременного маневра, ускорения. Очевидно, что при прочих равных условиях в проигрыше окажутся компании той страны, где выше налоги и сборы с бизнеса (вопросы развитости инфраструктуры, уровня подготовки кадров и многие, многие другие оставим в стороне -- мы же договорились: при прочих равных условиях; но в то же время не будем забывать, что условия эти далеко не равны).
Не оттого ли фискальные политики (не в смысле люди) развитых стран становятся все более похожими друг на друга, что действительно глобальные экономики поняли, что права (в части контроля, регулирования, установления все новых и новых правил игры) нельзя наращивать до бесконечности, не принимая при этом на себе и все большей ответственности. Если правительства на международных рынках становятся такими же активными участниками, как и корпорации, то и поведение их должно носить более пропредпринимательский характер, чем прочиновничий и пробюрократический.
Пустое копирование чужих законов вряд ли даст желаемые результаты. Создание самого что ни на есть либерального законодательства тоже не выход, т.к. как бы ни были важны законы, не все в этой жизни от них зависит. Но следует также признать, что в условиях глобализации для стран, которые не собираются огораживаться какими бы то ни было занавесами, создание конкурентного законодательства -- это новый вызов, теперь это еще одна постоянная переменная в уравнениях как внешней, так и внутренней политики, проводимой правительствами. И, конечно, можно выпускать отдельные законодательные акты, дающие зеленую улицу тем или иным "эпохальным" проектам, но такой подход вряд ли кого напугает (в хорошем смысле) в других странах-конкурентах, также тянущих одеяло мировых инвестресурсов на себя, если прочие законы оказываются далеко не столь благоприятными и выигрышными, не говоря уже об их действенности.
Нетривиальность стоящей перед государством задачи объясняется указанными выше причинами. Теперь власти не могут устанавливать в стране правила только лишь по своему желанию, не оглядываясь на других, повторяя "государство -- это я". И для властей это несомненный вызов -- научиться работать в новых условиях. Если власти не привыкли прислушиваться к мнению населения о своей деятельности и планах и, тем более, объяснять ему логику своих действий, то делать то же самое и по отношению к заинтересованным сторонам в других странах будет уже затруднительно. В данном случае любые разговоры о вмешательстве/невмешательстве во внутренние дела вряд ли окажутся уместными, поскольку прежде чем их заводить, придется подумать, кто кому больше в этом взаимодействии нужен.
Поэтому неизбежно в наши дни конкурентное законодательство подразумевает такое законодательство, которое создает вдохновляющие стимулы и условия не только и не столько для бизнеса, но и для общественных организаций, благотворителей, для всех граждан (в том числе и для иностранных), которые хотят быть защищенными и чувствовать на себе заботу государства не на словах, значащихся в законах, а на деле.
Еще один важный момент. Поскольку государство у нас федеративное, регионы также могут и должны обратить внимание на приведение своего законодательства в более привлекательный вид по сравнению с таковым в других регионах, обеспечив тем самым себе относительное преимущество. В условиях глобализации регионы сталкиваются с теми же проблемами, что и государства в целом. Следовательно, и методы конкурентной борьбы, действующие на межгосударственном уровне, в определенных границах могут оказаться эффективными и в межрегиональных спорах за ресурсы.
---
(*) При написании этой заметки использованы данные из 3 т. монографии М.М. Ковалевского "Экономический рост Европы до возникновения капиталистического хозяйства".
P.S. Как говорится, пока готовился материал, появились слабые обнадеживающие сигналы. Например, вот. Но, зная, как у нас и что исполняется, не будем забегать вперед, торопить события и раздавать авансы. Тем более, чиновники, кажется, совсем страх потеряли. Как студенты от сессии до сессии, эти от отпуска до отпуска живут не менее весело. Ничего другого, по крайней мере, из сегодняшних слов президента (16.07.13) не просматривается. Поживем, увидим.
1348 год (и ряд последующих) оказался "черным" в истории Европы. Именно в этом году на ее территории разразилась небывалая прежде по масштабам эпидемия чумы.(*) Обезлюдение достигло немыслимых размеров. По разным оценкам, от 1/3 до 1/2 и даже 2/3 населения умерло буквально за считанные месяцы. Работать стало некому, прежние экономические связи рушились, земли пустовали, грабеж, насилие и праздность ("пир во время чумы" -- это не фантазия поэта) набирали силу.
Перед правителями европейских государств встала задача, решать которую до этого не приходилось никому из них. Необходимо было в кратчайшие сроки хоть в какой-то мере восстановить прежний уклад, обеспечить города провиантом и необходимыми товарами, возобновить отправление обязательных для любого государства функций. Для решения всех этих задач нужны были люди, но именно они и оказались на тот момент самым дефицитным ресурсом. Кажется, первым, кто на тот момент сообразил, что надо делать, был Андреа Дандоло, венецианский дож -- правитель республики св. Марка.
Он принял меры, способствующие привлечению в республику иммигрантов. Привлечь людей на новое место было не так-то просто. Средневековое законодательство было весьма консервативным. Согласно нему привилегии и преимущества занятия тем или иным ремеслом отдавались гражданам республики. В условиях отсутствия рабочей силы во всей Европе и резкого вздорожания ее услуг никто не хотел переезжать в чужую страну, чтобы снова оказаться на второстепенных и подчиненных коренному населению ролях. Власти республики понимали, что необходимы законодательные послабления для переселенцев (в частности, ускоренное предоставление гражданства и следуемых из обладания им прав, разрешение на занятие ремеслом/беспрепятственное вступление в цехи и пр.), и они сделали это. Копируя патрона, к аналогичным мерам прибегли и другие территории, находящиеся в то время в зависимости от Венецианской республики. И политика сработала.
Экономисты настойчиво внушали нам и продолжают внушать, что славу нациям создают (обеспечивают ей рост и благосостояние) имеющиеся в их наличии ресурсы -- земля, капитал, труд, предпринимательские способности, технологии (заметьте, некоторые из этих факторов вообще от нас никак не зависят, и никакой заслуги нашей в том, что они у нас есть, нет). Сейчас они же все чаще говорят о значимой роли институтов, но ни одна производственная функция не содержит такой переменной в своем уравнении. И, тем не менее, мы вынуждены признать, что они важны для обеспечения конкурентоспособности как отдельных отраслей, так и всей экономики и вообще государства как целостного организма. И часто не только и не столько в долгосрочной перспективе, но и в самой ближайшей. Очевидно, Андреа Дандоло уже в XIV веке понимал это лучше многих нынешних политиков.
В условиях глобализации способность государства конкурировать с другими странами на уровне законодательства так же важна, как его способность конкурировать на уровне развития науки, технологий, образования, здравоохранения и др. Те темы, о которых мы здесь много говорим, в частности, о режимах налогообложения (см. "Черно-белая Россия"), о чрезмерном увлечении оффшорными зонами (ссылка) и пр., имеют к этому вопросу прямое отношение.
Не знаю, насколько это осознают представители исполнительной и законодательной власти, но для представителей бизнеса это очевидно. Именно данная тема была центральной в выступлении г-на Афанасьева, партнера из адвокатского бюро "Егоров, Пугинский, Афанасьев и партнеры", на форуме "Деловой России" и АСИ в мае прошлого года. Об этом же иногда вспоминают и на заседаниях правительства (например, 4 апреля 2013 года). Но уж как-то очень вяло и нерешительно. Тем более, создание благоприятного инвестклимата -- это далеко не единственная сфера, по которой в мире оценивают уровень "варваризации" той или иной страны, и где тон задает, в первую очередь, именно государство (власть), а не какие-то другие институты.
Большая часть разговоров о конкуренции, в том числе на уровне правительства и президента, сводится к призывам бизнеса повышать собственную конкурентоспособность, снижать издержки, держать равнение на наилучшие практики. И при этом практически ни слова о конкуренции на уровне властных органов, об их имидже на фоне таковых из прочих развитых и не очень стран, на которые призывают ориентироваться бизнес. А ведь от того, насколько эффективно работают государственные структуры, во многом зависит и успех бизнеса.
Предприниматели работают не сами по себе, а в рамках тех правил, которые установило ему государство, и если эти рамки заведомо многочисленны и тесны по сравнению с теми, что создает своим предпринимателям какое-либо другое государство, тем меньше у нашего бизнеса возможностей для развития, своевременного маневра, ускорения. Очевидно, что при прочих равных условиях в проигрыше окажутся компании той страны, где выше налоги и сборы с бизнеса (вопросы развитости инфраструктуры, уровня подготовки кадров и многие, многие другие оставим в стороне -- мы же договорились: при прочих равных условиях; но в то же время не будем забывать, что условия эти далеко не равны).
Не оттого ли фискальные политики (не в смысле люди) развитых стран становятся все более похожими друг на друга, что действительно глобальные экономики поняли, что права (в части контроля, регулирования, установления все новых и новых правил игры) нельзя наращивать до бесконечности, не принимая при этом на себе и все большей ответственности. Если правительства на международных рынках становятся такими же активными участниками, как и корпорации, то и поведение их должно носить более пропредпринимательский характер, чем прочиновничий и пробюрократический.
Пустое копирование чужих законов вряд ли даст желаемые результаты. Создание самого что ни на есть либерального законодательства тоже не выход, т.к. как бы ни были важны законы, не все в этой жизни от них зависит. Но следует также признать, что в условиях глобализации для стран, которые не собираются огораживаться какими бы то ни было занавесами, создание конкурентного законодательства -- это новый вызов, теперь это еще одна постоянная переменная в уравнениях как внешней, так и внутренней политики, проводимой правительствами. И, конечно, можно выпускать отдельные законодательные акты, дающие зеленую улицу тем или иным "эпохальным" проектам, но такой подход вряд ли кого напугает (в хорошем смысле) в других странах-конкурентах, также тянущих одеяло мировых инвестресурсов на себя, если прочие законы оказываются далеко не столь благоприятными и выигрышными, не говоря уже об их действенности.
Нетривиальность стоящей перед государством задачи объясняется указанными выше причинами. Теперь власти не могут устанавливать в стране правила только лишь по своему желанию, не оглядываясь на других, повторяя "государство -- это я". И для властей это несомненный вызов -- научиться работать в новых условиях. Если власти не привыкли прислушиваться к мнению населения о своей деятельности и планах и, тем более, объяснять ему логику своих действий, то делать то же самое и по отношению к заинтересованным сторонам в других странах будет уже затруднительно. В данном случае любые разговоры о вмешательстве/невмешательстве во внутренние дела вряд ли окажутся уместными, поскольку прежде чем их заводить, придется подумать, кто кому больше в этом взаимодействии нужен.
Поэтому неизбежно в наши дни конкурентное законодательство подразумевает такое законодательство, которое создает вдохновляющие стимулы и условия не только и не столько для бизнеса, но и для общественных организаций, благотворителей, для всех граждан (в том числе и для иностранных), которые хотят быть защищенными и чувствовать на себе заботу государства не на словах, значащихся в законах, а на деле.
Еще один важный момент. Поскольку государство у нас федеративное, регионы также могут и должны обратить внимание на приведение своего законодательства в более привлекательный вид по сравнению с таковым в других регионах, обеспечив тем самым себе относительное преимущество. В условиях глобализации регионы сталкиваются с теми же проблемами, что и государства в целом. Следовательно, и методы конкурентной борьбы, действующие на межгосударственном уровне, в определенных границах могут оказаться эффективными и в межрегиональных спорах за ресурсы.
---
(*) При написании этой заметки использованы данные из 3 т. монографии М.М. Ковалевского "Экономический рост Европы до возникновения капиталистического хозяйства".
P.S. Как говорится, пока готовился материал, появились слабые обнадеживающие сигналы. Например, вот. Но, зная, как у нас и что исполняется, не будем забегать вперед, торопить события и раздавать авансы. Тем более, чиновники, кажется, совсем страх потеряли. Как студенты от сессии до сессии, эти от отпуска до отпуска живут не менее весело. Ничего другого, по крайней мере, из сегодняшних слов президента (16.07.13) не просматривается. Поживем, увидим.
понедельник, 24 июня 2013 г.
Не имей сто друзей...
Несмотря на заявления о стратегической важности (в современных условиях, для современных и развитых экономик) человеческого капитала, традиционный капитал продолжает цениться выше и обеспечивать своим владельцам куда более высокие и надежные доходы.
Очередная статья Пола Кругмана в NYT в общем-то именно об этом. Чтобы почитать, кликните по картинке.
Описываемая ситуация -- это отчасти плоды и последствия столь популярной в бизнес-среде концепции стоимостного мышления. Но только отчасти. Всё, конечно, намного сложнее.
UPD.: Труд все меньше ценится в наше время. Я имею в виду как экономический ресурс, как производственный фактор. А чего вы ждали при населении планеты в 7 млрд. человек? Человечеству рано или поздно придется задуматься о сокращении рождаемости. И, скорее всего, вовсе не потому, что планета будет неспособна прокормить растущее население, а потому, что значительной части населения просто нечего будет делать, негде работать. А оставшаяся часть населения не захочет кормить "тунеядцев", так как на ее шее будут висеть пенсионеры, причем, доля их будет расти вследствие увеличения продолжительности жизни. Как вы думаете, что в таком случае постарается предпринять первая часть - забытая и голодная?
P.S. Про "горе от ума" можно почитать здесь.
Очередная статья Пола Кругмана в NYT в общем-то именно об этом. Чтобы почитать, кликните по картинке.
Описываемая ситуация -- это отчасти плоды и последствия столь популярной в бизнес-среде концепции стоимостного мышления. Но только отчасти. Всё, конечно, намного сложнее.
UPD.: Труд все меньше ценится в наше время. Я имею в виду как экономический ресурс, как производственный фактор. А чего вы ждали при населении планеты в 7 млрд. человек? Человечеству рано или поздно придется задуматься о сокращении рождаемости. И, скорее всего, вовсе не потому, что планета будет неспособна прокормить растущее население, а потому, что значительной части населения просто нечего будет делать, негде работать. А оставшаяся часть населения не захочет кормить "тунеядцев", так как на ее шее будут висеть пенсионеры, причем, доля их будет расти вследствие увеличения продолжительности жизни. Как вы думаете, что в таком случае постарается предпринять первая часть - забытая и голодная?
P.S. Про "горе от ума" можно почитать здесь.
четверг, 6 июня 2013 г.
Antimonopolies Acts; 1
Судя по всему, по крайней мере англичане, шли долго, но пришли резко к пониманию того, что с монополиями надо бороться, а не плодить их бесконтрольно, иначе они быстро отбиваются от рук и начинают диктовать свои условия. И вот в 1623 английский король Яков I издает данный статут, направленный на борьбу с монополиями, хотя еще его предшественница Елизавета I довольно живенько раздавала всякие grants, licenses, patent letters, etc.
English Statute of Monopolies of 1623, 21 Jac. 1, c. 3
An Act concerning Monopolies and Dispensations with Penal Laws, and the Forfeitures thereof [A.D. 1623]
Forasmuch as your most excellent majesty inyour royal judgment, and of your blessed disposition to the weal and quietof your subjects, did in the year of our Lord God 1610 publish in print to the whole realm, and to all posterity, that all grants of monopolies, and of the benefit of any penal laws, or of power to dispense withthe law, or to compound for the forfeiture, are contrary to your majesty's laws, which your majesty's declaration istruly consonant, and agreeable to the ancient and fundamental laws ofthis your realm: and whereas your majesty was further graciously pleased expressly to command that no suitor should presume to move your majesty for matters of that nature; yet, nevertheless, upon misinformations and untrue pretences
of public good many such grants have been unduly obtained and unlawfully put in execution, to the great grievance and inconvenience of your majesty's subjects, contrary to the laws of this your realm, and contrary to your majesty's royal and blessed intention, so published as aforesaid:
for avoiding whereof and preventing of the like in time to come, BE IT ENACTED, that all monopolies and all commissions, grants, licenses, charters, and letters patents heretofore made or granted, or hereafter to be made or granted to any person or persons, bodies politic or corporate whatsoever, of or for the sole buying, selling, making, working, or using of anything within this realm or the dominion of Wales, or of any other monopolies, or of power, liberty, or faculty, to dispense with any others, or to give licence or toleration to do, use, or exercise anything against the tenor or purport of any law orstatute; or to give or make any warrant for any such dispensation, licence, or toleration to be had or made; or to agree or compound with any others for any penalty or forfeitures limited by any statute; or of any grant or promise of the benefit, profit, or commodity of any forfeiture, penalty, or sum of money that is or shall be due by any statute before judgment thereupon had; and all proclamations, inhibitions, restraints, warrants of assistance, and all other matters and things whatsoever, any way tending to the instituting, erecting, strengthening, furthering, or countenancing of the same, or any of them, are altogether contrary to the lawsof this realm, and so are and shall be utterly void and of none effect, and in no wise to be put in ure or execution.
English Statute of Monopolies of 1623, 21 Jac. 1, c. 3
An Act concerning Monopolies and Dispensations with Penal Laws, and the Forfeitures thereof [A.D. 1623]
Forasmuch as your most excellent majesty inyour royal judgment, and of your blessed disposition to the weal and quietof your subjects, did in the year of our Lord God 1610 publish in print to the whole realm, and to all posterity, that all grants of monopolies, and of the benefit of any penal laws, or of power to dispense withthe law, or to compound for the forfeiture, are contrary to your majesty's laws, which your majesty's declaration istruly consonant, and agreeable to the ancient and fundamental laws ofthis your realm: and whereas your majesty was further graciously pleased expressly to command that no suitor should presume to move your majesty for matters of that nature; yet, nevertheless, upon misinformations and untrue pretences
of public good many such grants have been unduly obtained and unlawfully put in execution, to the great grievance and inconvenience of your majesty's subjects, contrary to the laws of this your realm, and contrary to your majesty's royal and blessed intention, so published as aforesaid:
for avoiding whereof and preventing of the like in time to come, BE IT ENACTED, that all monopolies and all commissions, grants, licenses, charters, and letters patents heretofore made or granted, or hereafter to be made or granted to any person or persons, bodies politic or corporate whatsoever, of or for the sole buying, selling, making, working, or using of anything within this realm or the dominion of Wales, or of any other monopolies, or of power, liberty, or faculty, to dispense with any others, or to give licence or toleration to do, use, or exercise anything against the tenor or purport of any law orstatute; or to give or make any warrant for any such dispensation, licence, or toleration to be had or made; or to agree or compound with any others for any penalty or forfeitures limited by any statute; or of any grant or promise of the benefit, profit, or commodity of any forfeiture, penalty, or sum of money that is or shall be due by any statute before judgment thereupon had; and all proclamations, inhibitions, restraints, warrants of assistance, and all other matters and things whatsoever, any way tending to the instituting, erecting, strengthening, furthering, or countenancing of the same, or any of them, are altogether contrary to the lawsof this realm, and so are and shall be utterly void and of none effect, and in no wise to be put in ure or execution.
воскресенье, 17 марта 2013 г.
"Памятник" к 100-летию AER
American Economic Review,
один из наиболее авторитетных академических журналов по экономической
теории, выбрал Top-20 "превосходных и значительных статей" (admirable and important articles), опубликованных за первые 100 лет своего существования.
Вот члены комиссии, которой было поручено проделать эту кропотливую и весьма щепетильную работу *:
1. Kenneth J. Arrow
2. B. Douglas Bernheim
3. Martin S. Feldstein
4. Daniel L. McFadden
5. James M. Poterba
6. Robert M. Solow
(1,4 и 6 - нобелевские лауреаты по экономике 1972, 2000 и 1987 годов соответственно).
Вот список статей-победительниц (в алфавитном порядке):
Alchian, Armen A., and Harold Demsetz. 1972. “Production, Information Costs, and Economic Organization.” American Economic Review, 62(5): 777–95.
Arrow, Kenneth J. 1963. “Uncertainty and the Welfare Economics of Medical Care.” American Economic Review, 53(5): 941–73.
Cobb, Charles W., and Paul H. Douglas. 1928. “A Theory of Production.” American Economic Review, 18(1): 139–65.
Deaton, Angus S., and John Muellbauer. 1980. “An Almost Ideal Demand System.” American Economic Review, 70(3): 312–26.
Diamond, Peter A. 1965. “National Debt in a Neoclassical Growth Model.”American Economic Review, 55(5): 1126–50.
Diamond, Peter A., and James A. Mirrlees. 1971. “Optimal Taxation and Public Production I: Production Efficiency.” American Economic Review, 61(1): 8–27.
Diamond, Peter A., and James A. Mirrlees. 1971. “Optimal Taxation and Public Production II: Tax Rules.” American Economic Review, 61(3): 261–78.
Dixit, Avinash K., and Joseph E. Stiglitz. 1977. “Monopolistic Competition and Optimum Product Diversity.” American Economic Review, 67(3): 297–308.
Friedman, Milton. 1968. “The Role of Monetary Policy.” American Economic Review, 58(1): 1–17.
Grossman, Sanford J., and Joseph E. Stiglitz. 1980. “On the Impossibility of Informationally Efficient Markets.” American Economic Review, 70(3): 393–408.
Harris, John R., and Michael P. Todaro. 1970. “Migration, Unemployment and Development: A Two-Sector Analysis.” American Economic Review, 60(1): 126–42.
Hayek, F. A. 1945. “The Use of Knowledge in Society.” American Economic Review, 35(4): 519–30.
Jorgenson, Dale W. 1963. “Capital Theory and Investment Behavior.” American Economic Review, 53(2): 247–59.
Krueger, Anne O. 1974. “The Political Economy of the Rent-Seeking Society.” American Economic Review, 64(3): 291–303.
Krugman, Paul. 1980. “Scale Economies, Product Differentiation, and the Pattern of Trade.” American Economic Review, 70(5): 950–59.
Kuznets, Simon. 1955. “Economic Growth and Income Inequality.” American Economic Review, 45(1): 1–28.
Lucas, Robert E., Jr. 1973. “Some International Evidence on Output-Inflation Tradeoffs.” American Economic Review, 63(3): 326–34.
Modigliani, Franco, and Merton H. Miller. 1958. “The Cost of Capital, Corporation Finance and the Theory of Investment.” American Economic Review, 48(3): 261–97.
Mundell, Robert A. 1961. “A Theory of Optimum Currency Areas.” American Economic Review, 51(4): 657–65.
Ross, Stephen A. 1973. “The Economic Theory of Agency: The Principal’s Problem.” American Economic Review, 63(2): 134–39.
Shiller, Robert J. 1981. “Do Stock Prices Move Too Much to Be Justified by Subsequent Changes in Dividends?” American Economic Review, 71(3): 421–36.
Полный доступ к статьям можно получить, пройдя по ссылке: http://pubs.aeaweb.org/doi/pdfplus/10.1257/aer.101.1.1
* UPD: А вот статья by Beatrice Cherrier насчет данного рейтинга, избранной методологии и того, что он на самом деле может означать.
Оригинал под названием "Великолепная двадцатка!" (от 14.03.2011, без апдейта) находится здесь.
Вот члены комиссии, которой было поручено проделать эту кропотливую и весьма щепетильную работу *:
1. Kenneth J. Arrow
2. B. Douglas Bernheim
3. Martin S. Feldstein
4. Daniel L. McFadden
5. James M. Poterba
6. Robert M. Solow
(1,4 и 6 - нобелевские лауреаты по экономике 1972, 2000 и 1987 годов соответственно).
Вот список статей-победительниц (в алфавитном порядке):
Alchian, Armen A., and Harold Demsetz. 1972. “Production, Information Costs, and Economic Organization.” American Economic Review, 62(5): 777–95.
Arrow, Kenneth J. 1963. “Uncertainty and the Welfare Economics of Medical Care.” American Economic Review, 53(5): 941–73.
Cobb, Charles W., and Paul H. Douglas. 1928. “A Theory of Production.” American Economic Review, 18(1): 139–65.
Deaton, Angus S., and John Muellbauer. 1980. “An Almost Ideal Demand System.” American Economic Review, 70(3): 312–26.
Diamond, Peter A. 1965. “National Debt in a Neoclassical Growth Model.”American Economic Review, 55(5): 1126–50.
Diamond, Peter A., and James A. Mirrlees. 1971. “Optimal Taxation and Public Production I: Production Efficiency.” American Economic Review, 61(1): 8–27.
Diamond, Peter A., and James A. Mirrlees. 1971. “Optimal Taxation and Public Production II: Tax Rules.” American Economic Review, 61(3): 261–78.
Dixit, Avinash K., and Joseph E. Stiglitz. 1977. “Monopolistic Competition and Optimum Product Diversity.” American Economic Review, 67(3): 297–308.
Friedman, Milton. 1968. “The Role of Monetary Policy.” American Economic Review, 58(1): 1–17.
Grossman, Sanford J., and Joseph E. Stiglitz. 1980. “On the Impossibility of Informationally Efficient Markets.” American Economic Review, 70(3): 393–408.
Harris, John R., and Michael P. Todaro. 1970. “Migration, Unemployment and Development: A Two-Sector Analysis.” American Economic Review, 60(1): 126–42.
Hayek, F. A. 1945. “The Use of Knowledge in Society.” American Economic Review, 35(4): 519–30.
Jorgenson, Dale W. 1963. “Capital Theory and Investment Behavior.” American Economic Review, 53(2): 247–59.
Krueger, Anne O. 1974. “The Political Economy of the Rent-Seeking Society.” American Economic Review, 64(3): 291–303.
Krugman, Paul. 1980. “Scale Economies, Product Differentiation, and the Pattern of Trade.” American Economic Review, 70(5): 950–59.
Kuznets, Simon. 1955. “Economic Growth and Income Inequality.” American Economic Review, 45(1): 1–28.
Lucas, Robert E., Jr. 1973. “Some International Evidence on Output-Inflation Tradeoffs.” American Economic Review, 63(3): 326–34.
Modigliani, Franco, and Merton H. Miller. 1958. “The Cost of Capital, Corporation Finance and the Theory of Investment.” American Economic Review, 48(3): 261–97.
Mundell, Robert A. 1961. “A Theory of Optimum Currency Areas.” American Economic Review, 51(4): 657–65.
Ross, Stephen A. 1973. “The Economic Theory of Agency: The Principal’s Problem.” American Economic Review, 63(2): 134–39.
Shiller, Robert J. 1981. “Do Stock Prices Move Too Much to Be Justified by Subsequent Changes in Dividends?” American Economic Review, 71(3): 421–36.
Полный доступ к статьям можно получить, пройдя по ссылке: http://pubs.aeaweb.org/doi/pdfplus/10.1257/aer.101.1.1
* UPD: А вот статья by Beatrice Cherrier насчет данного рейтинга, избранной методологии и того, что он на самом деле может означать.
Оригинал под названием "Великолепная двадцатка!" (от 14.03.2011, без апдейта) находится здесь.
суббота, 10 ноября 2012 г.
Эра безответственности
Александр Шиляев
Человек давно уже приучился относиться к себе с чрезмерной бережливостью, неустанно повторяя, что он слаб, что nobody's perfect. Как следствие попытки оправдаться ограниченной рациональностью, довлеющим над нами бессознательным, вменением себе некоей исключительности на фоне всего сущего. Да и какие еще всходы могли взойти на почве гуманизма, либерализма и других учений, призванных подвести под эти предпосылки научную базу? Так, естественным продолжением и развитием эры милосердия стала эра безответственности.
Однако, цель данной заметки очень даже прикладная, несмотря на заявленную всеобщность и всеохватность поднятой проблемы. Речь об ограниченной ответственности акционеров компаний, распространившейся почему-то и на управляющих этих компаний.
Ограниченную ответственность называют одним из величайших изобретений в деле повышения благосостояния. Логика таких изъятий предельно проста: в условиях отделения функции владения от функции управления предприятием было бы чрезмерным налагать на акционеров ответственность за последствия решений, которых они не принимали. Кажется справедливым и разумным, что акционеры несут ответственность только за собственные решения (помещения средств в то или иное предприятие) и только в пределах своего вклада. Но почему менеджерам компаний, которые управляют средствами акционеров, их решения должны сходить с рук, это непонятно.
Закон наделяет фирмы правом занимать средства, принимать на себя риски, заключать контракты и отвечать по своим долгам так, словно эти организации действуют самостоятельно и за ними не стоят конкретные люди, от квалификации и воли которых зависит, будет ли компания процветать или обанкротится, окажутся ли средства акционеров приумноженными или для них наступит тот самый спасительный, но крайне нежелательный случай их ограниченной ответственности.
Сегодня наемным менеджерам удается "разваливать" крупнейшие компании, ничем не рискуя при этом. Они покидают свои посты, выписывая в качестве увольнительных многомиллионные бонусы за бездарно, если не преступно сделанную работу. Единицы подвергаются наказанию, да и то в случаях, когда преступления настолько очевидны и вопиющи, что скрыть их не удается никакими способами. Последний кризис -- лучшее подтверждение (и следствие) вновь установившегося порядка, подразумевающего и совмещающего в себе человеческую беспринципность и правовое безразличие.
Тема стимулов и оторванности компенсационных пакетов топ-менеджеров от результативности их работы давно уже в числе одной из наиболее актуальных как в деловой, так и в академической прессе. Акционеры давно уже, кажется, ни на что толком не влияют в плане стратегического управления принадлежащими им компаниями, а советы директоров благодаря многочисленным уловкам современной теории и практики корпоративного управления настолько "повзрослели" и стали независимыми (да и как могло быть по-другому в компаниях, где 1000+ акционеров?), что теперь (особенно после кризиса со всеми его корпоративными сюрпризами) едва ли не самой горячей темой корпоративного управления стало муссирование вопроса о том, должны ли акционеры иметь возможность влиять/определять уровень зарплат менеджеров, которым они доверили управление (в англоязычной литературе эта проблема описывается тремя словами "say on pay", которые все чаще пишут через дефис; думаю, многим известно, что означает такая тенденция, наметившаяся в языке).
Бизнес -- это не единственная среда, где объем полномочий и привилегий давно не ходит рука об руку с подразумеваемыми этими полномочиями и накладываемыми ими на человека ответственностью и обязательствами. Так, пребывание в чиновничьем (полицейском, каком-либо другом государственном) чине в ряде стран является едва ли не законодательно оформленным бенефицием. Вы можете принимать самые неожиданные решения и вам за это ничего не будет. По этому поводу я уже писал в начале этого года в другом месте:
Человек давно уже приучился относиться к себе с чрезмерной бережливостью, неустанно повторяя, что он слаб, что nobody's perfect. Как следствие попытки оправдаться ограниченной рациональностью, довлеющим над нами бессознательным, вменением себе некоей исключительности на фоне всего сущего. Да и какие еще всходы могли взойти на почве гуманизма, либерализма и других учений, призванных подвести под эти предпосылки научную базу? Так, естественным продолжением и развитием эры милосердия стала эра безответственности.
Однако, цель данной заметки очень даже прикладная, несмотря на заявленную всеобщность и всеохватность поднятой проблемы. Речь об ограниченной ответственности акционеров компаний, распространившейся почему-то и на управляющих этих компаний.
Ограниченную ответственность называют одним из величайших изобретений в деле повышения благосостояния. Логика таких изъятий предельно проста: в условиях отделения функции владения от функции управления предприятием было бы чрезмерным налагать на акционеров ответственность за последствия решений, которых они не принимали. Кажется справедливым и разумным, что акционеры несут ответственность только за собственные решения (помещения средств в то или иное предприятие) и только в пределах своего вклада. Но почему менеджерам компаний, которые управляют средствами акционеров, их решения должны сходить с рук, это непонятно.
Закон наделяет фирмы правом занимать средства, принимать на себя риски, заключать контракты и отвечать по своим долгам так, словно эти организации действуют самостоятельно и за ними не стоят конкретные люди, от квалификации и воли которых зависит, будет ли компания процветать или обанкротится, окажутся ли средства акционеров приумноженными или для них наступит тот самый спасительный, но крайне нежелательный случай их ограниченной ответственности.
Сегодня наемным менеджерам удается "разваливать" крупнейшие компании, ничем не рискуя при этом. Они покидают свои посты, выписывая в качестве увольнительных многомиллионные бонусы за бездарно, если не преступно сделанную работу. Единицы подвергаются наказанию, да и то в случаях, когда преступления настолько очевидны и вопиющи, что скрыть их не удается никакими способами. Последний кризис -- лучшее подтверждение (и следствие) вновь установившегося порядка, подразумевающего и совмещающего в себе человеческую беспринципность и правовое безразличие.
Тема стимулов и оторванности компенсационных пакетов топ-менеджеров от результативности их работы давно уже в числе одной из наиболее актуальных как в деловой, так и в академической прессе. Акционеры давно уже, кажется, ни на что толком не влияют в плане стратегического управления принадлежащими им компаниями, а советы директоров благодаря многочисленным уловкам современной теории и практики корпоративного управления настолько "повзрослели" и стали независимыми (да и как могло быть по-другому в компаниях, где 1000+ акционеров?), что теперь (особенно после кризиса со всеми его корпоративными сюрпризами) едва ли не самой горячей темой корпоративного управления стало муссирование вопроса о том, должны ли акционеры иметь возможность влиять/определять уровень зарплат менеджеров, которым они доверили управление (в англоязычной литературе эта проблема описывается тремя словами "say on pay", которые все чаще пишут через дефис; думаю, многим известно, что означает такая тенденция, наметившаяся в языке).
Бизнес -- это не единственная среда, где объем полномочий и привилегий давно не ходит рука об руку с подразумеваемыми этими полномочиями и накладываемыми ими на человека ответственностью и обязательствами. Так, пребывание в чиновничьем (полицейском, каком-либо другом государственном) чине в ряде стран является едва ли не законодательно оформленным бенефицием. Вы можете принимать самые неожиданные решения и вам за это ничего не будет. По этому поводу я уже писал в начале этого года в другом месте:
...было бы справедливо, если бы государство за большие права и большую ответственность установило для тех, кто всю эту государственную атрибутику власти предпочитает направлять исключительно на службу себе, а не государству и людям.Что характерно, такая безответственность -- что в бизнесе, что в политике, что в других сферах -- доступна далеко не всем. Это -- прерогатива элит. Поэтому говорить, что мир скатывается в анархию было бы неверным. Но чем новый порядок лучше средневекового, когда существовало множество юрисдикций для разного рода граждан, когда продавались бенефеции и индульгенции? По крайней мере, те порядки были честнее, так как открыто признавали превосходство одних над другими. Люди могли с ними не соглашаться, но правила игры были известны. Сегодня формально закон провозглашен один для всех, и сегодня во всем мире усиливается неравенство, и тем элиты становятся сильнее. Но становятся ли они вместе с тем честнее и благоразумнее? По их поведению так не скажешь. Это ли не показатель безответственности и безнаказанности?
среда, 31 октября 2012 г.
Люди и фирмы, I
Александр Шиляев
Несмотря на то, что всё чаще люди предпочитают поручать представление своих интересов различным институтам (почему так -- отдельный вопрос), конечным получателем всех благ являются не эти посредники -- компании, организации, трасты, а люди -- джоны смиты, васи пупкины, жаны вальжаны и др. И если национальные законодательства давно уже не предусматривают выдачу/продажу бенефициев отдельным персонам, то эти "отдельные персоны" находят к своей пользе другие выходы из ситуации -- наделение различными исключительными привилегиями тех самых институциональных посредников.
Хотите разделения функций владения и управления? Пожалуйста. Хотите ограниченную ответственность? Нет проблем. Мало этого, что-то еще? Что-нибудь придумаем. Целый ряд юрисдикций допускает анонимное владение компаниями, позволяющее не раскрывать истинных владельцев (хочу обратить особое внимание, что такая вольность, может быть, не так страшна в случае партнерств, которые подразумевают неограниченную ответственность участников, но когда анонимность применима к компаниям с ограниченной ответственностью, безответственность нечистых на руку реальных владельцев может оказаться поистине безграничной, что, кстати, многочисленные дела о многомиллиардных мошенничествах с использованием таких компаний и подтверждают). Кое-где разрешены и акции на предъявителя, что делает процесс перехода активов из рук в руки практически бесконтрольным. Чем не рай для международного жулья и чем не извращенное воплощение идеи о том, что правой руке лучше бы не знать, чем занимается левая? Пока правая рука борется с отмыванием денег, коррупцией, финансированием террористических организаций, левая совершенно "по-левому" оплачивает счета продажных политиков, обналичивает деньги наркоторговцев, уклоняется от налогов.
Усилия отдельных законодателей, ряда национальных регуляторов и международных организаций (FATF, OECD, Всемирный банк) по выводу из тени реальных, а не номинальных собственников таких компаний наталкиваются на нешуточное сопротивление, а сами радетели за большую прозрачность пока не могут похвастаться успехами.
Проблемы, связанные с отменой анонимности в делах корпоративного обустройства, допускаемой законодательствами многих развитых стран (в т.ч. входящих в ОЭСР), достаточно сложны и многочисленны. Среди них и политические, и экономические, и чисто технические. Так, например, заинтересованные стороны никак пока не могут договориться, кто именно и как будет осуществлять контроль, проверять достоверность сведений, сообщаемых владельцами компаний или их юристами и номинальными директорами. Очевидно, что любые меры имеют свою цену. И это тоже предмет споров: кто заплатит за воцарение и поддержание нового порядка? Пока, видимо, желающих установить такой порядок больше, чем желающих его оплачивать. Следовательно, и воз пока остается на старом месте. Правда, некоторые подвижки намечаются, но очень уж они слабые.
Исторически развитие коммерческих организаций шло в сторону большей обезличенности, отстраненности от своих владельцев (в этом есть свои и сильные, и слабые стороны). Фирмы получили возможность принимать самостоятельные инвестиционные решения, отвечать по своим долгам, законодательство некоторых стран позволяет судить именно фирму, а не лиц, стоящих за ней -- владельцев и управляющих. Но не во всех ситуациях такой порядок оказывается действенным и оптимальным. Иногда надо быть ближе к организации, но, с другой стороны, оставаться в ее тени. И именно благодаря таким вот инновациям, фирмы (вообще организации, к которым применимы данные принципы организации, пардон, за тавтологию) становятся и дальше от реальных людей и ближе к ним одновременно. И это еще одна тенденция в практике ведения бизнеса. Люди все меньше хотят, чтобы их имя ассоциировалось с какой-то фирмой, даже если они все время держат эту фирму на коротком поводке. Оно и понятно, такая тактика оставляет широкое поле для использования недобросовестных способов ведения дел. А то, что для достижения цели любые средства хороши, давно уже ни для кого ни секрет, ни позиция, которой бы можно было стыдиться и стесняться.
Доп. литература:
UPD.; 06.06.13.: Предлагаю вашему статью Гэвина Хаймана (Gavin Hayman) "Financial Secrets and Lies". Цитата:
Несмотря на то, что всё чаще люди предпочитают поручать представление своих интересов различным институтам (почему так -- отдельный вопрос), конечным получателем всех благ являются не эти посредники -- компании, организации, трасты, а люди -- джоны смиты, васи пупкины, жаны вальжаны и др. И если национальные законодательства давно уже не предусматривают выдачу/продажу бенефициев отдельным персонам, то эти "отдельные персоны" находят к своей пользе другие выходы из ситуации -- наделение различными исключительными привилегиями тех самых институциональных посредников.
Хотите разделения функций владения и управления? Пожалуйста. Хотите ограниченную ответственность? Нет проблем. Мало этого, что-то еще? Что-нибудь придумаем. Целый ряд юрисдикций допускает анонимное владение компаниями, позволяющее не раскрывать истинных владельцев (хочу обратить особое внимание, что такая вольность, может быть, не так страшна в случае партнерств, которые подразумевают неограниченную ответственность участников, но когда анонимность применима к компаниям с ограниченной ответственностью, безответственность нечистых на руку реальных владельцев может оказаться поистине безграничной, что, кстати, многочисленные дела о многомиллиардных мошенничествах с использованием таких компаний и подтверждают). Кое-где разрешены и акции на предъявителя, что делает процесс перехода активов из рук в руки практически бесконтрольным. Чем не рай для международного жулья и чем не извращенное воплощение идеи о том, что правой руке лучше бы не знать, чем занимается левая? Пока правая рука борется с отмыванием денег, коррупцией, финансированием террористических организаций, левая совершенно "по-левому" оплачивает счета продажных политиков, обналичивает деньги наркоторговцев, уклоняется от налогов.
Усилия отдельных законодателей, ряда национальных регуляторов и международных организаций (FATF, OECD, Всемирный банк) по выводу из тени реальных, а не номинальных собственников таких компаний наталкиваются на нешуточное сопротивление, а сами радетели за большую прозрачность пока не могут похвастаться успехами.
Проблемы, связанные с отменой анонимности в делах корпоративного обустройства, допускаемой законодательствами многих развитых стран (в т.ч. входящих в ОЭСР), достаточно сложны и многочисленны. Среди них и политические, и экономические, и чисто технические. Так, например, заинтересованные стороны никак пока не могут договориться, кто именно и как будет осуществлять контроль, проверять достоверность сведений, сообщаемых владельцами компаний или их юристами и номинальными директорами. Очевидно, что любые меры имеют свою цену. И это тоже предмет споров: кто заплатит за воцарение и поддержание нового порядка? Пока, видимо, желающих установить такой порядок больше, чем желающих его оплачивать. Следовательно, и воз пока остается на старом месте. Правда, некоторые подвижки намечаются, но очень уж они слабые.
Исторически развитие коммерческих организаций шло в сторону большей обезличенности, отстраненности от своих владельцев (в этом есть свои и сильные, и слабые стороны). Фирмы получили возможность принимать самостоятельные инвестиционные решения, отвечать по своим долгам, законодательство некоторых стран позволяет судить именно фирму, а не лиц, стоящих за ней -- владельцев и управляющих. Но не во всех ситуациях такой порядок оказывается действенным и оптимальным. Иногда надо быть ближе к организации, но, с другой стороны, оставаться в ее тени. И именно благодаря таким вот инновациям, фирмы (вообще организации, к которым применимы данные принципы организации, пардон, за тавтологию) становятся и дальше от реальных людей и ближе к ним одновременно. И это еще одна тенденция в практике ведения бизнеса. Люди все меньше хотят, чтобы их имя ассоциировалось с какой-то фирмой, даже если они все время держат эту фирму на коротком поводке. Оно и понятно, такая тактика оставляет широкое поле для использования недобросовестных способов ведения дел. А то, что для достижения цели любые средства хороши, давно уже ни для кого ни секрет, ни позиция, которой бы можно было стыдиться и стесняться.
Доп. литература:
- The Puppet Masters
- вот раскаяния англичан по поводу налогового законодательства:
There has been a lot of very bad legislation enacted in the past, very often because government and the civil servants don't have an understanding of what happens in the commercial world.Причем, как и водится в подобных ситуациях, все недовольны всеми -- власть бизнесом, а бизнес властью. А Васька (читай бизнес), пока суд да дело, слушает да ест.
UPD.; 06.06.13.: Предлагаю вашему статью Гэвина Хаймана (Gavin Hayman) "Financial Secrets and Lies". Цитата:
...investigation – which details cash transfers, incorporation dates, and links between companies and well-known individuals – demonstrates the massive scale of the offshore industry. It not only highlights the prevalence of financial secrecy worldwide, but also shows how hidden company ownership facilitates tax evasion, money laundering, corruption, and other crime.Я думаю, что это не удивительно. Со временем государства в нашей (их) жизни становится все больше и больше, денег ему надо тоже все больше и больше, долги его тоже не уменьшаются, а эффективность становится хуже. Кризисы и скандалы последних лет не прямое ли доказательство тому? Людям, естественно, это не может нравиться. Отсюда такая реакция. Поэтому к уступкам в этом процессе -- повышения прозрачности финансовых потоков -- должны быть готовы все стороны. Иначе таким разоблачительным отчетам и впредь не будет конце. Впрочем, скорее всего, так оно и будет.
суббота, 29 сентября 2012 г.
Сим победиши!
Александр Шиляев
Как вы думаете, на каком основании гражданина или организацию можно исключить из членов кооператива? А вот на каком:
Прежде как-то не было нужды вдаваться в детали кооперативного законодательства, не сталкивался особо с такими ОП формами. А тут вот необходимость возникла. Открыл закон -- и сразу такое откровение. По-моему, наше государство напрочь и буквально усвоило ленинскую мысль о необходимости идти другим путем. Так и идем с тех пор, легких путей не ищем.
Как вы думаете, на каком основании гражданина или организацию можно исключить из членов кооператива? А вот на каком:
1. Член кооператива может быть исключен из членов кооператива по окончании текущего финансового года в случаях, если:
5) является в сельскохозяйственном потребительском кооперативе учредителем или участником организации, конкурирующей с кооперативом, членом которого он состоит, либо организация, конкурирующая с кооперативом, выступает участником организации, учредителем или участником которой является данный член кооператива;Вам это о чем-нибудь говорит? Ничего не напоминает? Из средневековья, из цеховых и гильдейских статутов? В каком веке живем?
(в ред. Федерального закона от 11.06.2003 N 73-ФЗ)
ст. 17, Федеральный закон от 08.12.1995 N 193-ФЗ (ред. от 03.12.2011) "О сельскохозяйственной кооперации" {КонсультантПлюс}
Прежде как-то не было нужды вдаваться в детали кооперативного законодательства, не сталкивался особо с такими ОП формами. А тут вот необходимость возникла. Открыл закон -- и сразу такое откровение. По-моему, наше государство напрочь и буквально усвоило ленинскую мысль о необходимости идти другим путем. Так и идем с тех пор, легких путей не ищем.
вторник, 19 июня 2012 г.
Засилье государства, или средневековье возвращается
Александр Шиляев
Помните строки из "Каменного гостя" А.С. Пушкина:
Полтора года назад в статье "Почему растет число корпоративных скандалов?" я уже называл рост законодательной базы в числе причин этого явления:
А что вообще происходит, не напоминает ли нынешняя ситуация ту, что уже имела место в экономической жизни средневековых государств? Как это ни странно, но в общем и целом да. Тогда, в средние века государства (как верховные правители, так и муниципалитеты) отчасти по причине своей организационной и фискальной слабости, отчасти по причине неразвитости и разобщенности рынков вынуждены были раздавать различные привилегии ремесленным организациям -- цехам, гильдиям, корпорациям, которые после наделения их соответствующими статутами брали регулирование той или отрасли, как правило, в отдельно взятом городе полностью в свои руки.
Они устанавливали покупные цены на сырье и продажные на готовые изделия, производимые их членами, жестко определяли объемы выработки для каждого мастера, число учеников в обучении, размер платы за ученичество, взимаемое мастерами, количество используемого оборудования и множество других условий, влияющих и составляющих буквально все стороны жизни данного сообщества. Естественно, ни о какой возможности заниматься тем или иным ремеслом не будучи членом цеха или гильдии не было и речи. Цехи пристально следили за любыми поползновениями с намерением нарушить их монополию и жестко, а порой и жестоко, пресекали их.
Теперь происходит то же самое, но, видимо, по причине усиления финансовой мощи и административной роли государства, по причине его разрастания и прорастания во все ткани общества. Гильдии и цехи исчезли, но сейчас их пытаются заменять всякие ассоциации, союзы, саморегулируемые организации. Они уже не обладают той властью, что прежде обладали средневековые ремесленные организации (так, если раньше гильдии и цехи обладали собственной юрисдикцией, по крайней мере, в отношении дел, непосредственно затрагивающих производственные отношения в пределах их ремесла, то теперь судебная функция практически полностью монополизирована государством), но все равно, как мы видим, овчинка стоит выделки, и бизнес прилагает недюжинные усилия, чтобы закрепить свое монопольное положение с помощью государства (теперь уж с помощью государства, раз без него никуда нельзя) и еще более упрочить его.
Такое поведение бизнеса можно понять и пусть оно останется на его совести. Но как оценить действия государства, которое все дальше и дальше стягивает одеяло власти на себя? Можно ли сказать, что с тех пор эффективность государства повысилась настолько, что ему теперь по силам решать задачи централизованного управления, от чего так настойчиво и достаточно убедительно еще несколько десятилетий назад предостерегали нас и ученые, и политики, и общественные деятели, словом все, кто критически относился к способности командно-административной системы превзойти по эффективности порядок свободного рынка? Если рассматривать государство применительно к современной жизни, а не сравнивать его со средневековым аналогом, то ответ на поставленный вопрос напрашивается скорее отрицательный.
Растущие внутренние и внешние задолженности наиболее развитых государств перед другими странами и своими гражданами показывают, за счет каких средств и каким способом обеспечивается эта видимость эффективности. С другой стороны, даже свободный рынок не предполагает анархии и порядка, царящего в джунглях, поэтому в любом таком рынке есть место регулированию. А наивысшее искусство современного государства, как мне видится, заключается в том, чтобы постоянно знать, где находится та черта, которую не следует переступать государству, но и нельзя позволить переступить бизнесу, и как обеспечить устойчивое сохранение такого порядка. И еще, что очень важно и о чем регулятору и законодателю никогда не стоит забывать, как показывает опыт, ввести то или иное ограничение оказывается во много раз проще, чем потом отменить его. Как раз тот случай, когда прежде чем резать, предлагается семь раз отмерить.
P.S.
Помните строки из "Каменного гостя" А.С. Пушкина:
...о, тяжелоНе знаю, как раньше, но сегодня какой-нибудь бизнесмен (да и не только), не знакомый с творчеством великого русского поэта, легко бы мог отнести эти слова на счет государства и его регулирующих функций, которых становится все больше и больше.
Пожатье каменной его десницы!
Оставь меня, пусти...
Полтора года назад в статье "Почему растет число корпоративных скандалов?" я уже называл рост законодательной базы в числе причин этого явления:
Таким образом, причина не совсем корректного порой поведения компаний объясняется элементарной недостаточностью компетенций управляющего звена (вкупе с персоналом, обеспечивающим юридическую поддержку) и возрастающей нагрузкой на данный персонал. В краткосрочном и среднесрочном периоде данная проблема может быть решена двумя способами: либо снижением качества работы персонала при неизменной его численности, либо за счет увеличения издержек, в основном связанных с увеличением численности персонала, отвечающего за юридическую поддержку деятельности компании. Иными словами, даже крупные корпорации не успевают "переваривать" и осваивать увеличивающийся из года в год корпус правовых норм.И беда эта отнюдь не только российская, как кто-то мог бы захотеть представить, поспешая в очередной раз пожалеть себя и оплакать незавидную долю по сравнению с ними там за океаном. Подтверждение тому можно найти в заметке профессора экономики и финансов Марка Перри (Mark J. Perry) в его блоге CARPE DIEM: Should It Really Be Illegal to Braid Hair Without First Getting a License from the Government? (см. там же ссылки на другие источники, в частности на статью в New York Times). Что же с ростом регулирования бизнеса происходит в США? Читаем:
In 1950, fewer than 5 percent of Americans worked in jobs that required licenses. Today, it’s roughly 30 percent, and that number is likely to grow.
...licensed workers earn 15% more on average than their unlicensed counterparts, a premium that raises prices to consumers and adds more than $100 billion a year to the cost of those services to consumers.
In fact, businesses contorting regulation to their own benefit is so common that economists have a special name for it: regulatory capture.Это типичный пример очередной "экономической шизофрении". С одной стороны, бизнес должен противиться любому административному нажиму, любому стеснению предпринимательской инициативы, которое накладывает на него государство, и так и происходит; с другой стороны, как мы видим, лицензированные рабочие получают более высокие заработки, следовательно, и лицензированные компании должны получать более высокую прибыль, отсюда усилия бизнеса, направленные, наоборот, на воздвижение этих самых ненавистных барьеров. Получается, что монополия - зло относительное, и все зависит оттого, с какой стороны барьера вы на нее смотрите: если изнутри, то это благо, если извне, то зло, которое должно быть разрушено. Как государству найти разумный баланс среди таких полярных мнений, высказываемых людьми, от которых просто бессмысленно в силу их занятия и занимаемого положения относительно этих барьеров ожидать каких бы то ни было взвешенных предложений?
А что вообще происходит, не напоминает ли нынешняя ситуация ту, что уже имела место в экономической жизни средневековых государств? Как это ни странно, но в общем и целом да. Тогда, в средние века государства (как верховные правители, так и муниципалитеты) отчасти по причине своей организационной и фискальной слабости, отчасти по причине неразвитости и разобщенности рынков вынуждены были раздавать различные привилегии ремесленным организациям -- цехам, гильдиям, корпорациям, которые после наделения их соответствующими статутами брали регулирование той или отрасли, как правило, в отдельно взятом городе полностью в свои руки.
Они устанавливали покупные цены на сырье и продажные на готовые изделия, производимые их членами, жестко определяли объемы выработки для каждого мастера, число учеников в обучении, размер платы за ученичество, взимаемое мастерами, количество используемого оборудования и множество других условий, влияющих и составляющих буквально все стороны жизни данного сообщества. Естественно, ни о какой возможности заниматься тем или иным ремеслом не будучи членом цеха или гильдии не было и речи. Цехи пристально следили за любыми поползновениями с намерением нарушить их монополию и жестко, а порой и жестоко, пресекали их.
Теперь происходит то же самое, но, видимо, по причине усиления финансовой мощи и административной роли государства, по причине его разрастания и прорастания во все ткани общества. Гильдии и цехи исчезли, но сейчас их пытаются заменять всякие ассоциации, союзы, саморегулируемые организации. Они уже не обладают той властью, что прежде обладали средневековые ремесленные организации (так, если раньше гильдии и цехи обладали собственной юрисдикцией, по крайней мере, в отношении дел, непосредственно затрагивающих производственные отношения в пределах их ремесла, то теперь судебная функция практически полностью монополизирована государством), но все равно, как мы видим, овчинка стоит выделки, и бизнес прилагает недюжинные усилия, чтобы закрепить свое монопольное положение с помощью государства (теперь уж с помощью государства, раз без него никуда нельзя) и еще более упрочить его.
Такое поведение бизнеса можно понять и пусть оно останется на его совести. Но как оценить действия государства, которое все дальше и дальше стягивает одеяло власти на себя? Можно ли сказать, что с тех пор эффективность государства повысилась настолько, что ему теперь по силам решать задачи централизованного управления, от чего так настойчиво и достаточно убедительно еще несколько десятилетий назад предостерегали нас и ученые, и политики, и общественные деятели, словом все, кто критически относился к способности командно-административной системы превзойти по эффективности порядок свободного рынка? Если рассматривать государство применительно к современной жизни, а не сравнивать его со средневековым аналогом, то ответ на поставленный вопрос напрашивается скорее отрицательный.
Растущие внутренние и внешние задолженности наиболее развитых государств перед другими странами и своими гражданами показывают, за счет каких средств и каким способом обеспечивается эта видимость эффективности. С другой стороны, даже свободный рынок не предполагает анархии и порядка, царящего в джунглях, поэтому в любом таком рынке есть место регулированию. А наивысшее искусство современного государства, как мне видится, заключается в том, чтобы постоянно знать, где находится та черта, которую не следует переступать государству, но и нельзя позволить переступить бизнесу, и как обеспечить устойчивое сохранение такого порядка. И еще, что очень важно и о чем регулятору и законодателю никогда не стоит забывать, как показывает опыт, ввести то или иное ограничение оказывается во много раз проще, чем потом отменить его. Как раз тот случай, когда прежде чем резать, предлагается семь раз отмерить.
P.S.
суббота, 9 июня 2012 г.
Yet more on Red Plenty by F. Spufford
Видимо, история экономических отношений в СССР действительно живо интересует определенную часть профессионального сообщества на западе. Так, будучи, видимо, случайно и/или от нечего делать/больше писать затронутой, эта тема получила продолжение сегодня в том же блоге Crooked Timber. Теперь уже John Quiggin перехватил эстафету и представил свои впечатления от книги Фрэнсиса Спаффорда Red Plenty (о статье Марии Фаррелл на эту тему я писал вчера). Впечатления самые благоприятные. Quiggin так прямо и пишет:
Red Plenty is a great book. It would be fascinating to see Spufford tackle the post-Soviet transition and particularly the way in which liberal reformers like Chubais and Berezovsky transformed themselves into oligarchs, with the aid of Western academic economists like Andrei Shleifer. The pattern of naïve faith and disillusionment with free-market economics would make a perfect counterpoint to the story of central planning presented here.Я понимаю, в виду невозможности сейчас установить все "если бы да кабы", спекуляции на эту тему могут продолжаться бесконечно, что, собственно, и происходит. Это история не знает сослагательного наклонения, а люди очень даже склонны помечтать и пофантазировать. Как бы там ни было, более того, насколько бы эта книга ни была близка или далека от действительности, я думаю, лицам заинтересованным, если уж она есть, было бы интересно ее почитать. Возможно тогда нам со своей стороны было бы проще понять иностранцев в той части, что, как и почему они думают о нас.
пятница, 8 июня 2012 г.
Funny Doesn't Equal Fun
Городничий: ...Эх ты, толстоносый! Сосульку, тряпку принял за важного человека! Вон он теперь по всей дороге заливает колокольчиком! Разнесет по всему свету историю. Мало того что пойдешь в посмешище — найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно! Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Чему смеетесь? — Над собою смеетесь!.. Эх вы!..
Н.В. Гоголь. Ревизор.
Только вчера я написал о том, как полезно прислушиваться к мнению других, чтобы лучше понять себя (свой народ), посчитав при этом излишним делать оговорки, что и чужое мнение может быть предвзятым и далеко не всегда объективным (а как же иначе, это, по-моему, само собой разумеется), как сегодня вынужден поправиться. Точно, господа хорошие, далеко не все, что о нас пишется и говорится, делается исключительно со знанием дела, с благими намерениями, без задней мысли. Даже если речь идет о прошлом, от которого мы сами открещиваемся, как можем, и которое нам самим все труднее вспоминать и понимать по мере того, как мы все дальше и дальше отдаляемся от него.
Сегодня мне попалась на глаза вчерашняя статья в блоге Crooked Timber, в которой представлена краткая рецензия очередной книги английского писателя (говорят, документалиста) Фрэнсиса Спаффорда (Francis Spufford). Труд этот называется Red Plenty и посвящен всецело экономике СССР: ее истории, логике, методам управления и краху (с точки зрения автора, надо думать, закономерному и неизбежному; правда, кто же кроме русских не понимал столь очевидной вещи?) (кстати, 360 стр. на все про все -- очень щедро, не находите?). Поскольку самой книги я не читал, а судить о ней по чьей-то рецензии, тем более, не возьмусь, поэтому и комментировать ничего не буду. Но скажу, что при чтении статьи и кратких выдержек из книги, содержащихся в ней, мне почему-то невольно вспомнилась ерническая повесть Войновича "Москва 2042". Так вот относительно обсуждаемой книги (повторюсь, Red Plenty я не читал) ощущение возникло то же, что и относительно "творения" Войновича: эмоций и фантазий в книге больше, чем всего остального, и еще крайне скудное представление о предмете (а как вы думаете, какой бы объем потребовала такая тема у серьезного исследователя?).
И вот к какому выводу я пришел: иностранцы, конечно, имеют право писать и говорить о нас (о ком бы то ни было еще; как, собственно, и мы о них), что вздумают и как вздумают, но иногда лучше этого все же не делать. Просто потому, что так умнее будет.
среда, 16 мая 2012 г.
BBC's The Story of Economics
Экономическая теория, конечно, не столь популярная тема, как история рока или кулинария, но и для нее на сайте BBC нашлось место и хватило времени. Кому интересно, покопайтесь там дальше сами, подкасты покачайте и все такое прочее, может быть, что-нибудь интересное для себя и найдете.
(кликните по картинке)
(кликните по картинке)
вторник, 15 мая 2012 г.
Гарвард: экономисты в поисках историков
History Matters
May 13, 2012
When Harvard president Drew Faust, a historian, overruled her economics department in the spring of 2008 and passed up the chance to hire the husband-and-wife team of Christina and David Romer, certain compensations were set in train.
Christina Romer became chairman of President Barack Obama’s Council of Economic Advisers. The University of California at Berkeley got to keep the Romers. (David Romer is author of a leading graduate macroeconomics text.)
The Harvard economics department was permitted to hire as part-time visiting professor, Stanley Engerman, of the University of Rochester, the most distinguished economic historian in the country, not counting Nobel laureate Robert Fogel, his research partner on their landmark study of the economics of slavery before the US Civil War, Time On the Cross.
And Engerman, in turn, acquired at least one more distinguished student. Among the couple hundred undergraduates who each year took his course on economics of sports and entertainment was Jeremy Lin, the former Harvard point guard who elevated his way to stardom last winter as player for the New York Knicks, before a knee injury interrupted his career.
Last week Harvard announced that Engerman would return fulltime to Rochester. The final ripples from the affair ran their course.
In retrospect, it appears that Ms. Romer’s appointment was a casualty, not just of in-fighting in the Harvard department, aswidely surmised at the time, but also of the outside opinions of leading experts in other universities, routinely solicited by the Dean of Arts as Sciences as part of the process of review – in this case, from economic historians.
Her appointment apparently was explicitly to replace economic historian Jeffrey Williamson, who was retiring. Some of those consulted held that Romer was more of a macroeconomist than an historian (her specialty is fiscal and monetary policy during the Great Depression).
That the offer presumably had been planned at a time when economist Lawrence Summers was still president of Harvard; and that economist N. Gregory Mankiw, of Harvard, and David Romer had been best man to one another at their respective weddings twenty- five years before), may have made the decision to overrule the department slightly easier.
Whatever was the case, Christy Romer’s government service during the crisis tipped the Berkeley prof into the policy/public intellectual camp once and for all. The episode presumably will come to be seen as less wounding to both Romer and Faust, now that the credibility of each, as policy adviser and university president, has been established.
That when times were flush the Harvard economists sought to hire another historian is the important thing. Labor historian Claudia Goldin has stature and plenty of research steam, though a term as president-elect of the American Economic Association will slow her down. Political scientist James Robinson, co-author with Daron Acemoglu, of the Massachusetts Institute of Technology, ofWhy Nations Fail, a popular trade book, teaches some economics courses, though he’s in Harvard’s Government Department. Economics just tenured Nathan Nunn, an expert on Africa and the Columbian exchange, rather than lose him to Stanford.
But Williamson retired in 2008, David Landes is emeritus, Alfred Chandler died in 2007, before he could share in the Oliver Williamson/Elinor Ostrom Nobel Prize; and Fogel, a big draw at Harvard for half a dozen years in 1970s, long ago returned to the University of Chicago, where he began a whole new line of work. The old days, when Alexander Gerschenkron sent the likes of Paul David and Deirdre MCloskey out into the world, are a dim memory. (Harvard historian Niall Ferguson offers no instruction in economics).
This was the gap that Engerman was designed, not so much to redress as to signal. For a few years he would serve as a badge on the institutional sleeve. For one thing, the message of Time on the Cross had been close to the heart of Harvard. Fogel had received the Nobel; the citation that accompanied Engerman’s election as Distinguished Fellow of the AEA in 2005 put it this way: “Their conclusion served to underscore the magnitude of the achievement of the Abolitionists, whose moral crusade triumphed over a wealthy and powerful slave economy, not a weak and failing one.” For another, as co-editor of the three-volume Cambridge Economic History of the United States, Engerman had mastered the borderlands. He had published with more than thirty co-authors over the course of his career, evenly divided between economists and historians.
By all accounts Engerman, 76, gave good value. There was the surprising success of the undergraduate course, and the famous weekly meetings of the Economic History Workshop. He edited a volume of his papers with the late Kenneth Sokoloff, Economic Development in the Americas Since 1500, and finished several short essays, including a tentative definition of slavery for the United Nations.
Harvard, having spent heavily to acquire public finance specialistRaj Chetty from Berkeley (but having failed to attract labor economist David Card), is now losing market designer Alvin Roth, on everyone’s shortlist of prospective Nobel Prize winners, to Stanford. Harvard’s department is still among the best four or five in the world, but competes for the best students in macro with MIT and Princeton, and the inability to make new senior hires is beginning to show. The university is suffering from having overspent.
Sokoloff, had he lived, might have helped solve the problem in economic history; so might have Robert Allen, another Harvard-trained specialist ensconced at Oxford University. Harvard has three good young economic historians coming up: Eric Chaney, with a background in Middle-Eastern history; Richard Hornbeck, an environmental historian; and newly-hired Melissa Dell (with a timeout for the Society of Fellows).
There are better history departments than Harvard, but historically, none better than Harvard economics at advancing the cause of history. The department needs another senior figure. It will be interesting to see what the university does.
. xxx
There was never much doubt that there was something profoundly wrong with the banking industry as it emerged from the Crisis of 2007-09. The question was what to do about it. The Safe Banking Bill, introduced by Sen. Sherrod Brown (D-Ohio) and Ted Kaufman (D-Del), and designed to set formulaic limits on size, never had a chance. The Dodd-Frank Act that eventuated ducked the issue altogether.
Now the $2 billion loss suffered by JP Morgan Chase has brought the issue back to the fore.
The best approach almost certainly will involve a new system of bank charters designed to force financial institutions to decide what to pursue broad lines of business and to sell off others. The Morgan Chase fiasco will gain more attention for those thinking seriously about the issue, starting with the irrepressible Edward Kane.
воскресенье, 19 февраля 2012 г.
Как учить экономике?
Александр Шиляев
Экономисты взялись спасать свои шкуры. Страсти и споры кипят совсем нешуточные. Выясняют отношения, ищут, кто прав, а кто виноват, кто проглядел кризис, а кто первым его предвосхитил, чья позиция вернее и т.д. Овчинка определенно стоит выделки. Ведь сейчас, по большому счету, во многом решается судьба профессии. Или экономистам и дальше удастся остаться в советниках у власти (конечно, уж совсем они никуда не денутся в любом случае), или, если им не удастся приблизиться к реалиям жизни и спуститься с небес, отношение к ним будет не лучше, чем к каким-нибудь гадалкам и бабкам-повитухам.
Но об одной вещи упорно никто не хочет говорить: как и чему учить студентов - будущих экономистов дальше? С одной стороны, это можно объяснить. Сначала экономистам самим надо понять, кто же они - больше ученые или экстрасенсы, достигла ли их дисциплина того уровня развития, чтобы ее можно было подпускать к практике или находится пока еще на уровне развития алхимии эпохи Возрождения? С другой стороны, и раньше, когда гром еще не грянул, экономисты не слишком жаловали эту тему. Видимо, искренне верили, что студентам слова не давали. Типичное отношение мастера средневекового цеха к своим ученикам. Но времена сейчас другие, и у студентов свобод куда больше (об этом чуть ниже). И мне кажется, что совсем не в интересах профессии замалчивать данную тему.
Поэтому я очень порадовался, когда увидел совсем небольшую заметку Андреа Микоччи (Andrea Micocci) на эту тему в информационном бюллетене Всемирной экономической ассоциации (между прочим, недавнее учреждение WEA (World Economic Association) - отдельная и весьма примечательная тема). По словам Ms. Андреа нам не следует особо переживать о засильи экономики мейнстрима в университетах. Достаточно добавить в курсы исторической перспективы, и процесс критического мышления у студентов запустится сам собою, и "они без труда распознают всю абсурдность доминирующих в экономике воззрений". Темы Homo Oeconomicus, рынков и равновесия, маржинализма, инноваций и международной торговли вполне подойдут для этих целей. Но для этого студенты должны иметь более широкую перспективу, больше пространства, которое бы охватывал тот или иной курс. Современные учебники не предоставляют такой возможности. Таким образом, программы и сам подход к обучению студентов нуждаются в изменениях. С другой стороны, опыт Андреа показывает, что ничто не мешает уже сейчас начать делать это. Я не знаю, достаточно ли будет этих мер, но то, что вопрос созрел окончательно - это определенно.
Сами же студенты, видимо, потерявши надежду дождаться "правды" от преподавателей, голосуют ногами, отказываясь продолжать учебу в духе старых традиций. Причем, студенты не какого-то заштатного вуза, а Гарвардского университета:
Студенты курса Economics 10 Грегори Мэнкью (Greg Mankiw) отказались посещать его занятия, направив профессору письмо следующего содержания (приводим полностью на языке оригинала):
Хочу между прочим обратить ваше внимание на эти строки:
Harvard graduates play major roles in the financial institutions and in shaping public policy around the world. If Harvard fails to equip its students with a broad and critical understanding of economics, their actions are likely to harm the global financial system. The last five years of economic turmoil have been proof enough of this.
Удивительно, но студенты оказываются более ответственными и дальновидными, здравомыслящими и мудрыми, чем их обласканные бесчетными почестями и привилегиями учителя.
Определенно, даже пожизненным профессорам даже Гарвардского университета стоило бы задуматься над тем, что они делают не так на протяжении уже многих десятилетий и найти в своем плотном графике время для обсуждения вопроса, с которого начинается данная заметка и который беспокоит сегодня далеко не только ее автора. А уж про непожизненных профессоров негарвардских российских университетов я здесь вообще молчу. Об этом впереди еще будет отдельный разговор. И долгий.
Экономисты взялись спасать свои шкуры. Страсти и споры кипят совсем нешуточные. Выясняют отношения, ищут, кто прав, а кто виноват, кто проглядел кризис, а кто первым его предвосхитил, чья позиция вернее и т.д. Овчинка определенно стоит выделки. Ведь сейчас, по большому счету, во многом решается судьба профессии. Или экономистам и дальше удастся остаться в советниках у власти (конечно, уж совсем они никуда не денутся в любом случае), или, если им не удастся приблизиться к реалиям жизни и спуститься с небес, отношение к ним будет не лучше, чем к каким-нибудь гадалкам и бабкам-повитухам.
Но об одной вещи упорно никто не хочет говорить: как и чему учить студентов - будущих экономистов дальше? С одной стороны, это можно объяснить. Сначала экономистам самим надо понять, кто же они - больше ученые или экстрасенсы, достигла ли их дисциплина того уровня развития, чтобы ее можно было подпускать к практике или находится пока еще на уровне развития алхимии эпохи Возрождения? С другой стороны, и раньше, когда гром еще не грянул, экономисты не слишком жаловали эту тему. Видимо, искренне верили, что студентам слова не давали. Типичное отношение мастера средневекового цеха к своим ученикам. Но времена сейчас другие, и у студентов свобод куда больше (об этом чуть ниже). И мне кажется, что совсем не в интересах профессии замалчивать данную тему.
Поэтому я очень порадовался, когда увидел совсем небольшую заметку Андреа Микоччи (Andrea Micocci) на эту тему в информационном бюллетене Всемирной экономической ассоциации (между прочим, недавнее учреждение WEA (World Economic Association) - отдельная и весьма примечательная тема). По словам Ms. Андреа нам не следует особо переживать о засильи экономики мейнстрима в университетах. Достаточно добавить в курсы исторической перспективы, и процесс критического мышления у студентов запустится сам собою, и "они без труда распознают всю абсурдность доминирующих в экономике воззрений". Темы Homo Oeconomicus, рынков и равновесия, маржинализма, инноваций и международной торговли вполне подойдут для этих целей. Но для этого студенты должны иметь более широкую перспективу, больше пространства, которое бы охватывал тот или иной курс. Современные учебники не предоставляют такой возможности. Таким образом, программы и сам подход к обучению студентов нуждаются в изменениях. С другой стороны, опыт Андреа показывает, что ничто не мешает уже сейчас начать делать это. Я не знаю, достаточно ли будет этих мер, но то, что вопрос созрел окончательно - это определенно.
 |
| Источник: http://www.worldeconomicsassociation.org/Newsletter/Issue1.pdf |
"...a group of Harvard undergraduate students walked out of introductory economics and wrote, “Today, we are walking out of your class, Economics 101, in order to express our discontent with the bias inherent in this introductory economics course. We are deeply concerned about the way that this bias affects students, the University, and our greater society.”"
Wednesday November 2, 2011
Dear Professor Mankiw—
Today, we are walking out of your class, Economics 10, in order to express our discontent with the bias inherent in this introductory economics course. We are deeply concerned about the way that this bias affects students, the University, and our greater society.
As Harvard undergraduates, we enrolled in Economics 10 hoping to gain a broad and introductory foundation of economic theory that would assist us in our various intellectual pursuits and diverse disciplines, which range from Economics, to Government, to Environmental Sciences and Public Policy, and beyond. Instead, we found a course that espouses a specific—and limited—view of economics that we believe perpetuates problematic and inefficient systems of economic inequality in our society today.
A legitimate academic study of economics must include a critical discussion of both the benefits and flaws of different economic simplifying models. As your class does not include primary sources and rarely features articles from academic journals, we have very little access to alternative approaches to economics. There is no justification for presenting Adam Smith’s economic theories as more fundamental or basic than, for example, Keynesian theory.
Care in presenting an unbiased perspective on economics is particularly important for an introductory course of 700 students that nominally provides a sound foundation for further study in economics. Many Harvard students do not have the ability to opt out of Economics 10. This class is required for Economics and Environmental Science and Public Policy concentrators, while Social Studies concentrators must take an introductory economics course—and the only other eligible class, Professor Steven Margolin’s class Critical Perspectives on Economics, is only offered every other year (and not this year). Many other students simply desire an analytic understanding of economics as part of a quality liberal arts education. Furthermore, Economics 10 makes it difficult for subsequent economics courses to teach effectively as it offers only one heavily skewed perspective rather than a solid grounding on which other courses can expand. Students should not be expected to avoid this class—or the whole discipline of economics—as a method of expressing discontent.
Harvard graduates play major roles in the financial institutions and in shaping public policy around the world. If Harvard fails to equip its students with a broad and critical understanding of economics, their actions are likely to harm the global financial system. The last five years of economic turmoil have been proof enough of this.
We are walking out today to join a Boston-wide march protesting the corporatization of higher education as part of the global Occupy movement. Since the biased nature of Economics 10 contributes to and symbolizes the increasing economic inequality in America, we are walking out of your class today both to protest your inadequate discussion of basic economic theory and to lend our support to a movement that is changing American discourse on economic injustice. Professor Mankiw, we ask that you take our concerns and our walk-out seriously.
Sincerely,
Concerned students of Economics 10
Хочу между прочим обратить ваше внимание на эти строки:
Harvard graduates play major roles in the financial institutions and in shaping public policy around the world. If Harvard fails to equip its students with a broad and critical understanding of economics, their actions are likely to harm the global financial system. The last five years of economic turmoil have been proof enough of this.
Удивительно, но студенты оказываются более ответственными и дальновидными, здравомыслящими и мудрыми, чем их обласканные бесчетными почестями и привилегиями учителя.
Определенно, даже пожизненным профессорам даже Гарвардского университета стоило бы задуматься над тем, что они делают не так на протяжении уже многих десятилетий и найти в своем плотном графике время для обсуждения вопроса, с которого начинается данная заметка и который беспокоит сегодня далеко не только ее автора. А уж про непожизненных профессоров негарвардских российских университетов я здесь вообще молчу. Об этом впереди еще будет отдельный разговор. И долгий.
пятница, 27 января 2012 г.
Это и есть "эра милосердия"?
Александр Шиляев
Всего несколько дней назад пришлось сделать реверанс по случаю великодушия, проявленного гражданами Италии в отношении жертв потерпевшей бедствие Costa Concordia, а сегодня наткнулся на любопытную статью A cause for celebration в блоге Buttonwood's notebook на сайте The Economist.
Статья, собственно, о книге Стивена Пинкера (Steven Pinker) The Better Angels of Our Nature. А сама книга уже вот о чем. Автор доказывает, что мир стал более мирным за последнее столетие по сравнению с более ранними периодами развития человеческой цивилизации, что уровень насилия в мире снижается. В самом деле, хотя для большей части планеты точной статистики не существует, но в среднем по миру число убийств сейчас составляет где-то 8,8 человек на 100 тысяч в год, а средние века из тех же 100 тысяч душегубцы вычитали человек по 50, а то и по 100. Были, конечно, и в XX веке разрушительные войны, но случись монголотатарам осуществить свое нашествие в Азию и Европу не в XIII веке, а в XX, то число жертв составило бы 278(!) миллионов.
Судя по статье, на 700 страницах книги еще много чего написано, что должно нас убедить в том, что по уровню жестокости и кровожадности потомки викингов, гуннов, сарацинов, норманнов и т.д. совершенно не годятся в подметки своим праотцам. Действительно, рабство почти истребили (правда, кое-где еще встречается, но не надо быть максималистами), иезуиты ушли в прошлое безвозвратно, к вендеттам кое-где еще прибегают как к средству отмщения, но это тоже, скорее, музейный экспонат, чем норма нашего времени, и даже шуточная угроза дать жене "прямо в морду", звучащая из уст телегероя одной из комедий 50-ых годов и вызывающая тогда, по-видимому, адекватную жанру реакцию, сегодня показалась бы, по меньшей мере, дикостью.
Стивен Пинкер называет несколько причин, почему так происходит: укрепление государственной власти, развитие торговли, феминизация и два фактора, за которые нам надо благодарить эпоху Просвещения, - развитие в человеке таких качеств, как сопереживание и здравомыслие. Первое развивалось по мере развития культуры и образования, второе по мере того, как наука отвоевывала позиции у средневекового шарлатанства и мракобесия.
Если это просто констатация фактов, то можно считать, что автор с задачей справился. Но вряд ли стоило это расписывать на 700 страниц (правда, блоггер полон восторженных отзывов о книге и так не считает, что ж, вполне допускаем, что так оно и есть). Но пытался ли автор ответить на вопросы: стали ли люди, действительно, более человечными, что их заставляло в средние века да и позднее прибегать к столь изощренным формам насилия, - и если да, то к чему он пришел, из статьи в блоге, к сожалению, не ясно. А мне кажется, что эти вопросы представляют куда больший интерес, чем перечисление и сопоставлени фактов истории. (Вот и комментаторы в своих комментариях к статье первым делом начали спрашивать автора статьи, что он хотел им сказать? Странно, но почему-то люди всегда ждут какого-то нравоучения и руководства к действию и при этом так не любят, когда им дают советы.)
Очень трудно понять мотивы, которыми руководствовались люди, жившие несколько столетий тому назад, не вникая в условия жизни того времени, в обычаи, традиции и нравы. Нам иногда кажется, что, исходя из собственного опыта, из логики сегодняшнего времени, тех условий и обстоятельств, в которых мы живем, мы можем понять и объяснить любые действия людей, когда бы они ни жили. Но это не так. Вот вам, пожалуйста, другая интересная статья на сайте журнала Spiegel о нравах европейцев XVI века. Оказывается, кто бы мог подумать, у пыток в те времена был очень даже глубокий смысл, - истязатели, в первую очередь, каким бы злодей ни был неисправимым, думали о спасении его души. А спасти ее, по крайней мере, попробовать, можно было только посредством причинения страданий телу. И если кто-то сегодня думает, что иезуиты были фанатиками-садистами, тот глубочайше заблуждается на их счет. По отношению к своим жертвам они были спасителями и благодетелями. Я говорю это совершенно без иронии. Таковы были представления у людей в то время, это было нормой, и в массе своей у людей в головах для иного хода мыслей места не было. Сейчас можно только восклицать по поводу глубины их невежества и заблуждений, но они так не думали. И какова окажется глубина сегодняшних наших заблуждений, если попробовать на нашу действительность глянуть века эдак из XXV?
У каждого времени свои резоны. Вряд ли стоит говорить, что времена стали лучше только на основании того факта, что из нынешних времен исчезли некоторые черты, присущие прошлому, которые противны и враждебны опять же нашему сегодняшнему мировоззрению, но без которых, возможно, наше настоящее не могло бы состояться. И как бы мало общего ни было между прошлым и настоящим, связь между ними куда более прочная, а настоящее куда более опросредовано прошлым, чем может показаться на первый взгляд. Но именно в эту ловушку, по-моему, попали экономисты, начиная примерно со времен маржиналистской революции, решив, что смогут объяснить и просчитать все наперед, не прибегая к изучению истории. С тех пор истории в их работах становилось все меньше и меньше, а экономическая теория отдалялась от жизни все дальше и дальше. Время показало, что зря они так поступили.
...И все же, лучше ли стали люди со временем, какой из тех пяти факторов, если допустить, что их перечень исчерпывающий, в наибольшей степени заставляет их быть хорошими? Есть у меня некоторые догадки...
Всего несколько дней назад пришлось сделать реверанс по случаю великодушия, проявленного гражданами Италии в отношении жертв потерпевшей бедствие Costa Concordia, а сегодня наткнулся на любопытную статью A cause for celebration в блоге Buttonwood's notebook на сайте The Economist.
 |
| Испанская инквизиция за работой. Взято с spiegel.de |
 |
| Добывание признаний. Взято с spiegel.de |
Если это просто констатация фактов, то можно считать, что автор с задачей справился. Но вряд ли стоило это расписывать на 700 страниц (правда, блоггер полон восторженных отзывов о книге и так не считает, что ж, вполне допускаем, что так оно и есть). Но пытался ли автор ответить на вопросы: стали ли люди, действительно, более человечными, что их заставляло в средние века да и позднее прибегать к столь изощренным формам насилия, - и если да, то к чему он пришел, из статьи в блоге, к сожалению, не ясно. А мне кажется, что эти вопросы представляют куда больший интерес, чем перечисление и сопоставлени фактов истории. (Вот и комментаторы в своих комментариях к статье первым делом начали спрашивать автора статьи, что он хотел им сказать? Странно, но почему-то люди всегда ждут какого-то нравоучения и руководства к действию и при этом так не любят, когда им дают советы.)
Очень трудно понять мотивы, которыми руководствовались люди, жившие несколько столетий тому назад, не вникая в условия жизни того времени, в обычаи, традиции и нравы. Нам иногда кажется, что, исходя из собственного опыта, из логики сегодняшнего времени, тех условий и обстоятельств, в которых мы живем, мы можем понять и объяснить любые действия людей, когда бы они ни жили. Но это не так. Вот вам, пожалуйста, другая интересная статья на сайте журнала Spiegel о нравах европейцев XVI века. Оказывается, кто бы мог подумать, у пыток в те времена был очень даже глубокий смысл, - истязатели, в первую очередь, каким бы злодей ни был неисправимым, думали о спасении его души. А спасти ее, по крайней мере, попробовать, можно было только посредством причинения страданий телу. И если кто-то сегодня думает, что иезуиты были фанатиками-садистами, тот глубочайше заблуждается на их счет. По отношению к своим жертвам они были спасителями и благодетелями. Я говорю это совершенно без иронии. Таковы были представления у людей в то время, это было нормой, и в массе своей у людей в головах для иного хода мыслей места не было. Сейчас можно только восклицать по поводу глубины их невежества и заблуждений, но они так не думали. И какова окажется глубина сегодняшних наших заблуждений, если попробовать на нашу действительность глянуть века эдак из XXV?
У каждого времени свои резоны. Вряд ли стоит говорить, что времена стали лучше только на основании того факта, что из нынешних времен исчезли некоторые черты, присущие прошлому, которые противны и враждебны опять же нашему сегодняшнему мировоззрению, но без которых, возможно, наше настоящее не могло бы состояться. И как бы мало общего ни было между прошлым и настоящим, связь между ними куда более прочная, а настоящее куда более опросредовано прошлым, чем может показаться на первый взгляд. Но именно в эту ловушку, по-моему, попали экономисты, начиная примерно со времен маржиналистской революции, решив, что смогут объяснить и просчитать все наперед, не прибегая к изучению истории. С тех пор истории в их работах становилось все меньше и меньше, а экономическая теория отдалялась от жизни все дальше и дальше. Время показало, что зря они так поступили.
...И все же, лучше ли стали люди со временем, какой из тех пяти факторов, если допустить, что их перечень исчерпывающий, в наибольшей степени заставляет их быть хорошими? Есть у меня некоторые догадки...
понедельник, 23 января 2012 г.
Им повезло
Александр Шиляев
14 января у берегов Тосканы (Италия) потерпел крушение круизный теплоход "Costa Concordia" (см. ссылку). Несмотря на все неприятности и страхи, которые только могут сопровождать подобного рода происшествия, пассажирам и членам экипажа корабля (около 4200 чел.) все же несказанно повезло.
Не столько потому, что крушение произошло около берегов, а не в открытом море, в спокойную, а не в штормовую погоду, не столько потому, что количество жертв оказалось не таким большим, как могло бы быть, а потому, что это кораблекрушение произошло в XXI веке. А если бы это случилось, например, веке в XI, что бы было? Тогда, возможно, жертв было бы куда больше.
Действовавшее в средние века береговое право (jus (или lex) naufragii) подразумевало право суверена той территории (ее жителей), возле берегов которой произошло кораблекрушение, на имущество моряков (и пассажиров корабля), выброшенное на берег. Понятно, что это "право" вступало в силу тогда, когда имущество могло считаться бесхозным, когда его владельцы (хозяева) погибли. Но жертвы кораблекрушений погибали далеко не всегда, кому-то удавалось добраться до берега, сесть в шлюпку, зацепиться на останки судна или его оснастки. В такой ситуации местное население вряд ли могло реализовать свое право. Но искушение было велико. Поэтому, что оставалось в такой ситуации "слабым" людям, которым, казалось бы, сама судьба посылала дар, как не помочь терпящим бедствие людям пойти ко дну, не доделать за стихию работу, с которой та не справилась? Думаю, вы уже догадались, что для тех бедолаг доля, выпавшая Робинзону Крузо, показалась бы божьим благодарением. На людей тогда в таких случаях полагаться не приходилось, только на бога.
В отличие от многих других средневековых "дикостей" эту удалось относительно быстро искоренить, так как береговое право было серьезной помехой развивающейся морской торговле. И если это право было, скорее, традицией, чем законодательной нормой, то новые порядки предпочитали закреплять уже законами и договорами, носящими обязательный характер и подразумевающими санкции для нарушителей. Все становилось более или менее цивильно, ожидаемо и предсказуемо. Только вот, сдается мне, что люди, как люди, так и оставались самими собой и не менялись. Стали ли лучше за это время? Не думаю. Интересно, случись сейчас тем тосканцам, что выручали "костаконкордийцев" из беды, отмотать календарь на тысячу лет назад, или, наоборот, вернуть береговое право в наши дни, как бы они себя повели, и что бы было с теми 4200? Даже подумать страшно.
14 января у берегов Тосканы (Италия) потерпел крушение круизный теплоход "Costa Concordia" (см. ссылку). Несмотря на все неприятности и страхи, которые только могут сопровождать подобного рода происшествия, пассажирам и членам экипажа корабля (около 4200 чел.) все же несказанно повезло.
Действовавшее в средние века береговое право (jus (или lex) naufragii) подразумевало право суверена той территории (ее жителей), возле берегов которой произошло кораблекрушение, на имущество моряков (и пассажиров корабля), выброшенное на берег. Понятно, что это "право" вступало в силу тогда, когда имущество могло считаться бесхозным, когда его владельцы (хозяева) погибли. Но жертвы кораблекрушений погибали далеко не всегда, кому-то удавалось добраться до берега, сесть в шлюпку, зацепиться на останки судна или его оснастки. В такой ситуации местное население вряд ли могло реализовать свое право. Но искушение было велико. Поэтому, что оставалось в такой ситуации "слабым" людям, которым, казалось бы, сама судьба посылала дар, как не помочь терпящим бедствие людям пойти ко дну, не доделать за стихию работу, с которой та не справилась? Думаю, вы уже догадались, что для тех бедолаг доля, выпавшая Робинзону Крузо, показалась бы божьим благодарением. На людей тогда в таких случаях полагаться не приходилось, только на бога.
В отличие от многих других средневековых "дикостей" эту удалось относительно быстро искоренить, так как береговое право было серьезной помехой развивающейся морской торговле. И если это право было, скорее, традицией, чем законодательной нормой, то новые порядки предпочитали закреплять уже законами и договорами, носящими обязательный характер и подразумевающими санкции для нарушителей. Все становилось более или менее цивильно, ожидаемо и предсказуемо. Только вот, сдается мне, что люди, как люди, так и оставались самими собой и не менялись. Стали ли лучше за это время? Не думаю. Интересно, случись сейчас тем тосканцам, что выручали "костаконкордийцев" из беды, отмотать календарь на тысячу лет назад, или, наоборот, вернуть береговое право в наши дни, как бы они себя повели, и что бы было с теми 4200? Даже подумать страшно.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)
-
Американцы опять как мураши неутомимо трудятся над надуванием очередного пузыря. На сей раз в страховой сфере (опять финансовый сектор, бол...
-
Это сказал Сергей Галицкий (владелец розничной сети "Магнит") в интервью т/к "Дождь". Собственно, какие тут нужны комме...
-
Александр Шиляев Нет, какая-то, конечно, есть. Но не та, о которой мы сейчас будем говорить. Та же, о которой будем, если и есть, то ее с...
